— Я… я… ничего… мн немного дурно… прошепталъ онъ, машинально проведя рукой передъ глазами, и вдругъ быстро отвернулся и вышелъ изъ залы.
Олимпіада Платоновна, почти не слушая замчаній княгини о слабости мальчика, торопилась проститься съ нею и ея дтьми, чтобы поскоре пройдти къ Евгенію. Ее сильно встревожилъ этотъ неожиданный и непонятный для нея случай. Она направилась въ комнату, гд былъ помщенъ ею Евгеній, и нашла юношу въ слезахъ, сидящимъ у своего рабочаго стола съ опущенною на руки головой.
— Женя; Женя, что съ тобою? испуганно спросила княжна, наклоняясь къ мальчику.
Онъ вдругъ поднялся съ мста, вытянулся во весь ростъ, быстро вытеръ слезы и раздражительнымъ, настойчивымъ тономъ проговорилъ ей:
— Вы должны мн, наконецъ, сказать, гд мои отецъ и мать! Пора-же перестать лгать.
Олимпіада Платоновна взглянула на него растеряннымъ взглядомъ, смущенная этимъ непривычнымъ для нея рзкимъ, строптивымъ тономъ.
— Я хочу знать!.. Мн надо знать!.. Меня спрашиваютъ, а я не знаю… ничего не знаю, гд они, почему не пишутъ, почему не берутъ насъ… Надо мной смяться будутъ… Мн стыдно… мн тяжело… а вы все молчите… не правду говорите… Такъ нельзя!.. Такъ нельзя!.. Еще будутъ спрашивать… что я отвчать буду?…
Эти фразы быстро слетали съ языка Евгенія и голосъ его изъ рзкаго и строптиваго снова мало-по-малу перешелъ въ рыдающій тонъ. Слезы опять хлынули изъ глазъ мальчика и губы его, вздрагивая, уже едва шептали теперь отрывисто фразы:
— Я-же не дурачекъ… не маленькій… не маленькій!.. Зачмъ меня обманывать!..
Княжна, растерянная, испуганная, страдающая за своего любимца, ласкала и успокоивала его, какъ умла, не находя словъ, не сознавая, что нужно сказать.
— Полно, полно, успокойся!.. Ну, перестань… Я все скажу, все… Ахъ, да не плачь-же, не плачь! шептала она, теряя голову.
— О, j'ai le coeur gros! дтски наивнымъ тономъ тихо произнесъ онъ, мало-по-малу успокоиваясь отъ ея ласкъ, припавъ къ ней головой и цлуя ея руки.
Онъ опять смотрлъ совсмъ ребенкомъ, мягкимъ и нжнымъ, а не тмъ рзкимъ и строптивымъ юношей, какимъ онъ такъ неожиданно на одно мгновеніе явился за нсколько минутъ передъ тмъ. Она сла въ кресло, онъ опустился передъ ней на колни.
— Вы мн все скажете, все, все, ma tante? говорилъ онъ, сжимая ея руки. — Мн надо знать… мн стыдно не знать про отца и мать… не знать даже, кто они… меня опять будутъ спрашивать… опять будутъ смяться…
Она нершительнымъ тономъ, подыскивая выраженія, стараясь быть мягкою и ласковой, начала ему разсказывать.
Это былъ разсказъ сыну про отца и мать, которые бросили другъ друга и своихъ дтей…
Евгеній и слушалъ, и перебивалъ ее…
— Значитъ они не любили одинъ другого?.. Значитъ они и насъ не любили?.. Вы говорите, любили? Но вдь кого любишь, того хочешь видть?… О, если-бы я не жилъ съ вами, я всегда, всегда бгалъ-бы взглянуть на васъ… Да вотъ Петръ Ивановичъ, — онъ не у насъ теперь живетъ, а каждый день забжитъ посмотрть на насъ… А они!.. Нтъ, нтъ, ma tante, они насъ не любили… Вы говорите ихъ нтъ здсь… Но вдь они могли-бы написать… А что я долженъ говорить, если спросятъ о нихъ?.. Что они живутъ въ провинціи и насъ для образованія оставили здсь?.. Значитъ, лгать надо? Въ какомъ-же город они живутъ?.. Вы не знаете?.. Что-же я долженъ говорить?.. Выдумать первый попавшійся городъ… опять лгать?..
Эти вопросы прерывали разсказъ и терзали Олимпіаду Платоновну. Она вдругъ увидала, что она вовсе не знала ни характера, ни степени умственнаго развитія, ни душевнаго міра Евгенія. Онъ былъ до сихъ поръ для нея «милый мальчикъ»; ей казалось, что онъ давнымъ-давно уже не думаетъ ни объ отц, ни о матери; она никакъ не могла себ представить, чтобы онъ, мальчуганъ, дитя, могъ задать ей серьезные вопросы, на которые у нея не нашлось-бы сразу отвта. Особенно неловко чувствовала она себя, когда онъ говорилъ ей:
— Ma tante, дти обязаны любить родителей?.. А родители — они, значитъ, могутъ и не любить дтей?
Она объяснила, что хотя и нтъ заповди, прямо повелвающей родителямъ любить дтей, но что они все-таки должны любить дтей и что если они не любятъ, то это просто они длаютъ грхъ, заблуждаются…
— Но дти все-таки должны любить и такихъ родителей?.. Да?.. Такъ зачмъ-же вы, ch`ere tante, намъ не напоминали, чтобы мы писали отцу и матери, чтобы мы высказывали имъ свою любовь, чтобы мы не забывали ихъ?.. Оля вотъ совсмъ ихъ забыла… Они, какъ чужіе, ей теперь… она, пожалуй, и не узнаетъ ихъ, если они прідутъ… Это ей вдь грхъ будетъ?..
