Онъ добирался до какой-то истины, добирался жадно и болзненно, какъ человкъ долго въ молчаніи носившій въ своей душ какую-нибудь идею и получившій наконецъ право высказаться объ этой идеи, проврить прочувствованное, продуманное, пережитое въ тишин. Оставаясь почти ребенкомъ во всхъ другихъ отношеніяхъ, онъ дошелъ въ вопрос объ отношеніяхъ дтей и родителей до такихъ глубокихъ и сложныхъ соображеній, до которыхъ люди иногда доработываются очень поздно. Въ этомъ отношеніи онъ, такъ сказать, переросъ себя. Но какъ это случилось? Съ которыхъ поръ онъ сталъ задумываться надъ этимъ вопросомъ, гд и у кого добивался онъ тхъ или другихъ отвтовъ на свои сомннія? О, Олимпіада Платоновна ничего этого не знала. Она только сознавала теперь, что онъ пережилъ все то, о чемъ говорилъ теперь, что онъ додумался въ этомъ отношеніи до многаго такого, до чего не додумываются въ его лта другія. Она не знала, что это явленіе часто встрчается въ дтяхъ; такъ иныя дти, оставаясь вполн дтьми во всемъ остальномъ, являются совершенно развитыми, какъ взрослые, въ дл разврата лживости, способности проводить другихъ своими хитростями. Тревожно слушая его вопросы, Олимпіада Платоновна была тмъ боле смущена, что она не могла отдлаться отъ этихъ вопросовъ даже обычными въ подобныхъ случаяхъ замчаніями, что «это праздное любопытство», что «это ему еще рано знать», что «лучше всего оставить этотъ разговоръ» и «вовсе не думать объ этомъ, а думать объ ученьи, объ урокахъ, о серьезныхъ предметахъ, а не объ этихъ пустякахъ». Она очень хорошо понимала теперь, что мальчика на каждомъ шагу могутъ спросить здсь: кто его отецъ и кто его мать, гд они живутъ, почему они не держутъ у себя дтей? Отвчать на эти вопросы незнаніемъ было-бы смшно и странно для четырнадцатилтняго мальчика. Какъ это она не предвидла всего этого прежде! Значитъ къ этимъ отвтамъ онъ долженъ приготовиться, долженъ научиться лгать. Она понимала теперь, что его должно приготовить и къ тому, какъ онъ долженъ держать себя при встрч съ отцемъ или матерью, какъ онъ долженъ отнестись къ какимъ-нибудь толкамъ объ этихъ людяхъ. А толки о нихъ — по крайней мр, толки о его матери — уже стали доходить до нея. Они могутъ дойдти и до мальчика… Вс эти мысли вдругъ нахлынули въ ея голову и на столько серьезно встревожили и смутили ее, что ужь, конечно, не она могла-бы сказать мальчику, что онъ волнуется отъ этихъ самыхъ мыслей по пустякамъ: для него-то эти вопросы были еще существенне, еще серьезне. Она только не могла надивиться самой себ, какъ это до сихъ поръ она не передумала всего этого, не предвидла всхъ этихъ соображеній. Больне всего ей было то, что она въ эти минуты откровенныхъ изліяній, когда онъ смотрлъ въ ея глаза съ такимъ довріемъ, должна была лгать ему, говоря, что не только его отца нтъ въ Петербург, но и матери. Но какъ же могла она поступить иначе. Сказать, что его мать въ Петербург, но что онъ не долженъ ходить къ ней. Почему? Потому что это будетъ ей непріятно? Да отчего-же ей будетъ непріятно посщеніе любящаго сына?… Но дожно-ли знакомить ребенка съ этой стороной жизни его матери? Сказать ему, что самое лучшее забыть ее? Но какъ-же примирить этотъ совтъ съ предписаніемъ заповди? Да, ему нужно было солгать, сказавъ, что его мать далеко. А если онъ откроетъ ложь?.. Онъ поставилъ ее въ самое неловкое положеніе, спросивъ: богаты или бдны его родители и чмъ живетъ его мать? Она опять что-то солгала ему и ей показалось, что онъ угадалъ, что она лжетъ… Ей было невыносимо тяжело…
О, какъ жалла теперь Олимпіада Платоновна о своемъ деревенскомъ затишьи, гд жилось такъ мирно, гд нечего было опасаться непріятныхъ встрчъ и столкновеній!
