Сожаллъ о Сансуси и Евгеній. Съ того памятнаго утра, когда онъ такъ долго, такъ горячо бесдовалъ съ Олимпіадой Платоновной объ отц и матери, въ немъ произошла какая-то перемна. Онъ сталъ еще серьезне, еще сосредоточенне и словно выросъ. Онъ носилъ въ душ скорбь и вырвавшееся у него тогда восклицаніе: «oh, j'ai le coeur gros» какъ нельзя лучше опредляло теперь его состояніе. Да, его сердце было переполнено скорбью и ему серьезно казалось, что ни у кого нтъ такого горя, какое носитъ онъ въ сердц. Имть отца и мать и быть брошеннымъ ими безъ всякой вины съ его стороны; сознавать, что отецъ и мать не любятъ его, своего сына, хотя онъ самъ ничмъ не заслужилъ этого; носить въ душ убжденіе, что отца и мать нужно любить, и въ тоже время знать, что эту любовь онъ можетъ проявлять только однимъ способомъ: не писать имъ, не попадаться имъ на глаза, не напоминать имъ о себ, такъ какъ именно это напоминаніе имъ о себ несносне всего для нихъ. Это казалось мальчику такимъ горькимъ, такимъ тяжелымъ испытаніемъ. И тмъ тяжеле становилось ему, чмъ шумне и безпечне, чмъ счастливе и веселе смотрли вокругъ него другія дти. О, съ какою радостью онъ убжалъ-бы отъ нихъ туда, въ деревенскую глушь, гд жилось такъ мирно и хорошо. Да, не даромъ въ послдніе дни жизни въ Сансуси онъ съ такой тревогой, съ такимъ страхомъ думалъ о Петербург. Именно эти дни разлуки съ дорогимъ тихимъ гнздышкомъ вполн ясно, вполн отчетливо рисовались въ воображеніи Евгенія, когда онъ бродилъ или сидлъ среди другихъ мальчиковъ и юношей въ аристократическомъ пансіон Владиміра Васильевича Матросова, куда онъ поступилъ въ число приходящихъ учениковъ. Каждая мелочная подробность разговоровъ, сценъ, прогулокъ, природы, всего того, что окружало его тогда, вспоминалась ему теперь среди этой чуждой ему толпы нарядныхъ, выдресированныхъ, ловкихъ сверстниковъ, говорившихъ о непонятныхъ для него вещахъ, о чуждыхъ для него интересахъ.
