Аня же, на все мои вопросы — а по сути, упреки, — лишь отмахивалась или отвечала уклончиво. Каждый вечер она подолгу пропадала здесь, со своим странным пациентом.
— У нас лекарств и так нет, — пытаясь надавить с материальной точки зрения, увещевал я, — а ты ещё на гадость эту тратишься! Зачем тебе это?
— Я её не «колю» нашими лекарствами, Вася! — терпеливо отвечала Аня, — Любой наш препарат может оказаться для неё смертельным ядом. Мы не знаем её физиологии!
— Тогда вообще зачем это всё⁈ — не сдерживался я. — Если ты её не лечишь по-настоящему, она с тем же успехом может сидеть в своей норе где угодно! Давай вывезем её подальше в лес и отпустим! Пусть живет своей жизнью!
— А когда вернётся мамаша? — тихо спросила Аня, поднимая на меня глаза. В них читалась усталость, но и упрямство. — Что ты ей скажешь? Что мы не справились? Что её детёныш погиб или пропал по нашей вине? Ты представляешь, как она может отреагировать?
На это у меня аргументов не было. Кто знал, как поведет себя взрослая, явно разумная и опасная тварь, если поймет, что её детеныш пострадал или погиб по вине людей? Сам факт, что она однажды спокойно прошла в село, мимо всех постов, был пугающе невероятным. И не потому что у нас дырявые заборы — при желании всегда можно найти лазейку. Но это для человека, не для зверя. Тут не каждый прямоходящий справится с нашей «обороной», не то что животное…
Так что я и был готов пойти на решительные меры, и не готов. Каждый раз, приходя в этот сарайчик, заглядывая в клетку, я не знал, что делать. Боялся. Боялся последствий. И это чувство неопределенности грызло сильнее любой логической аргументации.
Поспать перед вылетом не удалось ни минуты. Нервы, азарт, суета сборов — всё смешалось в предрассветной лихорадке. Но зато ровно в пять утра, когда первые багровые лучи солнца только начали рвать серую пелену ночи на востоке, мы поднялись в небо. Гул мотора «кукурузника» заполнил пространство, вибрация приятно передавалась через сиденье, а холодный воздух, врывавшийся в щели кабины, бодрил лучше самого крепкого кофе.
Ещё год назад, если бы я представлял себе кладоискателя — или, как их презрительно величали по телевизору, «чёрного археолога» — то рисовал бы себе этакого ботаника в очках, с совочком и кисточкой, кайфующего от дырявой монетки и писающегося от восторга при виде осколка древнего горшка. Конечно, допускал какие-то отклонения от шаблона, но точно не такие, какие я наблюдал сейчас.
— Га-га-га!!! Аха-ха-ха-хы! Да ну нахххх!!! Слышь, Баш, а помнишь, того дедка с магнитом…?
Гогот стоял такой, что перебивал даже ровный гул мотора и заставлял тонкую обшивку самолета вибрировать в резонанс. Семеро собранных Петром «спецов» по поиску металла — включая обоих братьев Кармашкиных — производили невероятное количество шума, энергии и специфического юмора. Они травили байки о своих похождениях «в полях», перебивали друг друга, хохотали до слёз и явно наслаждались моментом, будто ехали не на работу, а на пикник.
Самый басистый и габаритный — Паша Чупрын, он же «Чуи». Прозвище приклеилось не только из-за фамилии, но и из-за поразительного сходства с персонажем известного американского фильма: рост под два метра, нос картошкой, густые, чёрные, вечно растрёпанные волосы. Руки длинные, с пудовыми кулачищами, нога — размером с лыжу (сапог 48-й еле налезал). Добряк по натуре, но вид имел устрашающий, этакий степной тролль. Чуи жил где-то на отшибе, и за все время после Перехода я видел его считанные разы. Когда Пётр привёл этого гиганта, я поначалу не поверил, что он «в теме». Но современный, хоть и видавший виды металлоискатель «Деус» в его руках и уверенное оперирование терминами вроде «дискриминация», «мультичастотник» и «ферромагнетик» быстро развеяли сомнения.
Второй по росту, но ненамного уступающий Чуи — «Башкир». Так он представился, хотя выглядел типичным славянином: широкое румяное лицо, светлые волосы, заправленные под кепку-«аэродром». Лет под пятьдесят, с вечно весёлыми, чуть подслеповатыми глазами и непотухающей улыбкой во всю физиономию. Он был живой радиоточкой: анекдот за анекдотом, байка за байкой, стихи собственного сочинения на ходу — рот, казалось, не закрывался ни на секунду. Его бас, иногда перекрывавший даже Чуи, был основой общего гвалта.
Отдельная легенда — Виктор Петрович. Сухонький, жилистый дедок лет под семьдесят, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, как высохшее русло горной речки. Самый опытный не только в поиске с прибором, но и в золоте как таковом. Его биография читалась как приключенческий роман: в молодости — геологические партии по всему Союзу, потом артельщиком на приисках в суровом Бодайбо — песок мыл лотками в ледяной воде. Позже руководил карьером, шахтой. Жизнь прожил насыщенную и явно не скучную. И сейчас у него единственного был какой-то особенный детектор, на который остальные копатели смотрели с неподдельным уважением и легкой завистью.
