Дядя Саша покосился на меня, что-то неразборчиво буркнул — я не расслышал, но по интонации было ясно, что не о полете. Он взялся за штурвал обеими руками, несколько раз энергично потянул его на себя и от себя, проверяя ход рулей. Потом включил зажигание и запустил стартер. Пропеллер дернулся, замер… Секунда напряженной тишины… И вот мотор чихнул, захлебнулся сизым выхлопом, зарычал, подхватил обороты. Гул нарастал, заполняя пространство. Самолет затрясся, как живой. Дядя Саша плавно добавил газ. Рев усилился, стал оглушительным. Самолет медленно, но уверенно тронулся с места, покачиваясь на неровностях грунта.
Разбег был коротким и на удивление легким — метров двести, не больше. Я ожидал долгой тряски, нервного ожидания, когда же кончится полоса. Но нет! Кукурузник даже толком не успел разогнаться, как его нос приподнялся, колеса мягко оторвались от земли, и мы поплыли вверх! Это было настолько плавно и естественно, что я даже не сразу осознал — мы летим! Земля уплывала из-под крыльев.
— Готовь камеру, Васёк! Ложимся на курс! — весело, громко, перекрывая гул мотора, прокричал дядя Саша. Было видно, что колоссальное напряжение последних дней спало с него. Он приободрился, ожил. Он был в своей стихии. Ветер свободы бил в лицо через приоткрытое боковое окно. Его руки уверенно лежали на штурвале.
Самолет плавно развернулся над родным селом, которое теперь казалось игрушечным, с аккуратными домиками и крошечными фигурками людей. Потом нос задрался круче, двигатель завыл на полную мощность, и мы пошли в набор высоты. Лететь решили на двух тысячах метров — оптимально: отличная видимость, и относительно безопасно от наземного огня. Мало ли, найдутся охотники пострелять по железной птице.
Маленькие, будто игрушечные, домики родного поселка. Крошечные, едва различимые фигурки людей, замершие и смотрящие вверх. Автомобили, похожие на брошенные детские машинки. Я прильнул к запыленному стеклу и никак не мог поверить, что мы это сделали. Что я действительно лечу. За последние дни, тысячу раз представляя, как наш неуклюжий кукурузник, наш «летающий сарай», оторвется от земли, я думал об этом моменте как-то отстранено. Словно о чем-то далеком, несбыточном, почти мифическом. Наверное, поэтому сейчас, когда это случилось, мне казалось, что я сплю. Ощущение было настолько нереальным, что я боялся пошевелиться — вдруг сон прервется, и я очнусь на твердой, пыльной земле возле ангара.
Но время текло. Я не просыпался. Гул мотора, вибрация сиденья, запах горячего масла и бензина, смешанный с прохладным воздухом, врывающимся через приоткрытое боковое окно — всё было слишком осязаемым. Самолет плавно, почти лениво, набирал высоту. Минута, может, чуть больше — и знакомый лес у реки превратился в темно-зеленое бархатное одеяло, изрезанное серебристыми нитями проток. Поселок остался позади, уменьшившись до размера детской железной дороги.
Высота была приличной. Точную цифру на приборах я не разобрал, хотя до облаков — а их было немного, растянуто-рваных, как клочья ваты, — мы явно не дотягивали. Земля под нами раскинулась огромной, выгорающей к середине лета шахматной доской: бурые и желтые квадраты степи, белесые пятна солончаков, темно-зеленые островки кустарников вдоль пересыхающих балок. Речка, наша кормилица, вилась тонкой извилистой змейкой, отражая солнце.
— Не спать, штурман! — Резкий, чуть надтреснутый от напряжения голос дяди Саши ворвался в мои созерцательные мысли, заставив вздрогнуть. Он повернулся ко мне, и в его глазах, несмотря на усталость, горел знакомый задор. — Работать надо! Вон твоя аппаратура! Доставай, снимай! Пока всё спокойно — фиксируй!
«Аппаратура» — конечно, громко сказано. Обычная цифровая камера, правда, удачная модель — с приличным зумом, возможностью записи видео и приличным размером памяти. Не бог весть что, но всяко лучше чем телефон.
Вот только снимать пока было решительно нечего. Мы отлетели всего ничего. Под нами проплывала знакомая, почти родная местность: бескрайняя, выгоревшая на солнце степь, белеющие, как пролитое молоко, солончаки, и та же зеленая лента речушки, вьющаяся параллельным курсом. Никаких следов цивилизации, кроме наших собственных следов на земле да редких тропинок, пробитых животными.
Сделав несколько формальных снимков — чисто для проформы, запечатлев панораму степи и изгиб реки — я защелкнул камеру в самодельное крепление из ремешков и проволоки, привинченное к приборной панели. Убедился, что красная лампочка записи мигает исправно (были прецеденты, когда она гасла в самый неподходящий момент), и с глубочайшим наслаждением откинулся в жестком, но ставшем вдруг невероятно удобном кресле.
