– Они на мою задницу не смотрят, – сказала Ира. – Они сейчас все в смартфонах, а там знаете, какие задницы!
– То фотография, а то живое, от российского производителя.
Баба Таня положила три куска жареной трески на тарелку перед Ирой.
– Короче, не капризничай, чтобы до крошки всё съела.
Ира посмотрела на рыбу:
– Баба Таня…
– А?
– Я хочу на ручки!
– Ишь чего! Я тебя, корову здоровую, не подниму. Тебе, опять же, мужика надо. Вот он тебя и поднимет, и опустит, куда следует. Доедай и гулять. Ребенку воздух нужен. Да, и номер своего телефона не забудь раздавать.
– Как раздавать?
– Как сеятель! Щедрой рукой!
В собачий приют поехали с мигалкой, на двух машинах, через всю Москву, через все двойные сплошные. Гаишники отдавали нам честь с замороженными улыбками.
Припарковались возле полоски непролазной грязи. Дальше пошли пешком. Я советовала надеть резиновые сапоги, но они меня не послушали. Когда мы дошли до питомника, от дорогущих ботинок олигарха Филимонова не осталось практически ничего.
– Так, – остановился Филимонов в коридоре между вольерами. – И где?
Я огляделась по сторонам. Тишина и ни одной собачей морды.
– Наверное… Наверное, они спят.
– Нет никого, – догнал нас запыхавшийся Геныч. – Вольеры пустые.
– Мне кажется, их вывели гулять, – сказала я.
– Кого? – Филимонов повернулся ко мне.
– Собак. Всех.
– Плевать мне на собак! – олигарх начал закипать. – Где моя дочь?
– Была здесь, клянусь.
– Была да сплыла, – крякнул в стороне Геныч.
Убила бы.
– Признавайся, – сказал Филимонов, – придумала про дочь?
– Да вы что? – я поначалу и слов найти не смогла. – Зачем мне вообще это надо?!
– Чтобы тебя не уволили, – сказал Геныч.
– И как мне это помогло, а? – сказала я. – Логика ваша где, пошла на курсы саморазвития?
– Геныч, я устал от нее, – сказал Филимонов.
– Сдайте пропуск, девушка, – сказал Геныч.
И меня уволили, теперь уже окончательно. Отобрали магнитный пропуск, а если бы были погоны, сорвали бы их с мясом. Была я всемогущей богиней Афиной Палладой, а стала девочкой из предместья с немытыми волосами и расчесанными руками. Финита ля комедия. Придется записаться на курсы архитекторов бровей.
«Гуд-бай, май лав, гуд-бай…» – слушала Ира в наушниках, когда к ней подошла незнакомая дамочка. Дамочка словно рыба открывала рот, Ира ее не слышала, пока не выключила песню.
– Да, я вас слушаю.
– Это я вас слушаю! – сказала дамочка.
– Вы о чем, не понимаю?
– Это моя коляска! Моя и моего Гриши!
Этого еще не хватало, подумала Ира.
– Вы ошиблись. Извините…
Скандалить сил не было. Ира решила уйти. Но дамочка бросилась за ней:
– Стойте! Стойте вы! Ошибиться я никак не могла! Вот и тросик перекушенный! Вы его даже снять не удосужились! И одеяло мое!
– Не ваше. Вы обознались.
– Вот я его сейчас переверну! – дамочка полезла было внутрь коляски. Ира оттеснила ее.
– Не трогайте! Ребенок спит!..
Но та все равно извернулась и вытащила одеяло. Стала тыкать им Ире в лицо:
– Вот, пятно! Сюда Гришенька много раз срыгивал! И вы говорите, что оно не мое?!
Еще два месяца назад Ира затолкала бы это одеяло дамочке в глотку. Но теперь она пыталась выкрутиться. Словно она терпила какая-то.
– Да тише вы, – говорила она. – Тише. Одеяло, может быть, и ваше, а вот коляска…
– И коляска моя! Да как не стыдно! Вы где ее взяли? Где?
– Не кричите, ребенок проснется. Купила. С рук.
– Ну, конечно. У кого? Конкретно?
Ира себя не узнавала. Такого отчаяния, такой слабости она никогда не испытывала.
– Я не помню уже.
– Ну, конечно, – и дамочка, глядя на нее, начала вытаскивать смартфон. – Сейчас мы разберемся!
Ира увидела, как та набирает три цифры, номер полиции.
– Подождите. Стойте, – сказала Ира. – Сейчас я сына выну.
Она бережно достала теплого, начавшего уже хныкать Ванечку, прижала к себе. Она посмотрела на дамочку, засовывающую одеяло внутрь коляски, и не удержалась:
– Да подавись!
– Не «подавись», а «спасибо», что я на вас не заявляю!
Дамочка увезла коляску, толкая ее перед собой.
– Фак, – сказала Ира, а потом еще несколько раз: – Фак, фак, фак!
Ванечка начал хныкать громче.
– Тихо-тихо, Ванечка. Эта тетя плохая. И коляска плохая. Мы тебе лучше купим. С мотором. Тихо-тихо-тихо…
Сначала я пила «Егерьмайстер». Допила, что осталось, и перешла на ром с колой. Кола уже заканчивалась, а ром – нет. На кухню пришел папа.
– Юля, нельзя заливать горе вином! Юлия! Женский алкоголизм не лечится!
– Это не вино. Это ром с колой.
– Дай попробовать.
Я протянула ему стакан, он глотнул и поставил стакан на стол.
– Вкусно.
– Ну, видишь? Ко мне-то тогда какие вопросы?
– Я налью себе немножко?
– Валяй. Нет, погоди. Я тебе сама смешаю.
Рома я отцу не пожалела. Все-таки близкий родственник. Отец присел напротив, торжественно держа стакан перед собой на весу.
– Хочу разделить с тобой горький хлеб изгнания.
– Дрогнули! – сказала я.
И мы дрогнули.
– Хочешь, я твоему олигарху морду набью? – спросил отец, поставив пустой стакан.
– Нет.
Дальше смешивал отец. У него получалось неплохо. Правда, он пил не чокаясь. Он выпил, выдохнул и сказал:
– А я набью!
– Не надо, – сказала я. – Он человек несчастный, хотя и богатый. У него дочь сбежала.
