Он даже не ходил на занятия, заперевшись в комнате Гермионы и вдыхая аромат вечных роз, которые он ей подарил. Тео снюхал весь запас порошка Панси, как она сказала, мефедрона, любезно предложенный ему, и все равно ничего не чувствует, кроме отчаянья.
Тео корчится на чужой кровати и представляет, как она лежала в его объятьях, переплетая пальцы, ее тихий смех, ее горячие стоны и дыхание, ее маленькие руки на своем теле, ее мягкие губы на своих губах. Он так отчаянно скучает, что кусает уголок ее подушки и плачет, заливая два дня как нестиранную рубашку слезами. Больнее от того, как они расстались, наговорив друг другу… но он думал, что вот-вот, совсем скоро они помирятся, что это простая ссора, которая бывает у всех людей; у них же еще куча времени, поэтому он решил не давить на нее… и вот, что из этого получилось.
Он весь пропах огневиски и сигаретами, и все равно ощущает ее запах, призраком отпечатавшийся в сознании.
Он стонет, будто его режут изнутри, и не может перестать рыдать, кусая лопнувшую кожу на губах.
Он кричит и поднимается с места, мечась по пустой комнате, бьет стену, разрывая кожу на руках, но ему плевать на эту нелепую боль в костяшках. Его кости и так будто сломаны и никакой костерост ему не поможет. Ему хочется разрушить всю ее комнату, может, она тогда придет, прибежит на громкий шум. Ворвется вихрем, хлопнет дверью, угрюмо проклянет его, а потом будет обнимать теплыми руками, приговаривая, какой же он болван, ее любимый болван. А он будет кивать ей и поддакивать, что да, малышка, тот еще болван, вылечи мои руки, пожалуйста. Вылечи меня, помоги мне. Я умираю без тебя, малышка.
Я при смерти из-за тебя.
Малышки нет.
И он плачет еще громче, выбивая пальцы из суставов о стенку, пока сил не остается ни на что, кроме как сползти вниз на воображаемое дно, утыкаясь лбом в окрашенную его кровью стену и выть волком, что ее нет.
Он берет в руки палочку и хрипло шипит Диффиндо. На его руке седьмой порез, кровь смешивается с той, что уже текла из пальцев, заливая каплями пол. Гермиона не придет. Он так и лежит там, пока на улице не светлеет, а глотка болит от жажды, слез и крика. Он открывает глаза лежа на полу в позе эмбриона, смотрит на пустую кровать и снова их закрывает.
Его слезами ее не вернуть, потому что иначе, она бы давно вернулась к нему. Желание покинуть эти стены пересиливает все. Его застает Поттер за тем, как Тео собирает все ее вещи и с силой отбирает плед, который, как оказалось, подарил ей Гарри. Тео не против. Живоглот, молчаливый и потухший, молча залезает в кошачью переноску.
Делать здесь Тео больше нечего.
Четыре месяца и один день.
У Теодора Нотта никогда не было суицидальных наклонностей, как он думал раньше. До того времени, когда не очнулся от того, что его раны на запястьях перевязывала Хоупи, а над ним стоял молчаливый отец. Тео сразу понял, что он уже не в номере снятого отеля, а в какой-то светлой квартире и за окном щебечут птицы, и рядом спит Живоглот, которого он забрал с собой, как и все ее вещи. Палочки под рукой он не чувствовал. Во рту был кислый привкус.
Теддеус — его отец — смотрел на руки сына, покрытые толстыми шрамами от самых локтей до ладоней. Тео резал их заклинанием каждый день, отсчитывая, как напоминание о том, что она еще не найдена, тем самым себя наказывая.
Один день — один порез.
Видимо, Диффиндо перерезало вену в этот раз, а пьяный в усмерть Тео, принявший марку на язык и нанюханный ayao{?}[Кокаин.], даже не заметил, как отключился в ванне. Вчера был сто двадцать третий порез, и Нотт громко выругался, вытирая кровь с водой из носа — если бы он так тупо умер, то не простил бы себе никогда. Его тело умрет лишь в тот момент, когда Тео обнимет хладный труп своей малышки и поймёт, что ее уже точно не вернуть, — душа же его покинула как с месяц.
А остатки разъело кислотой.
— Ты покинул Хогвартс, ничего мне не сказав, — прошептал отец, не спрашивая, а утверждая, — чтобы сходить с ума или все же заняться делом?
Нотт смотрит на него непонимающе. Живоглот урчит под боком, и Тео запускает пальцы в длинную шерсть. Хмурится и тут же шипит от боли на изрезанных руках и пальцах. Но она отрезвляет лучше, чем антипохмельное зелье, но только на секунду. Мысли путаются, язык ощущается тяжелым грузом во рту. Носоглотка сухая, как пустыня, а в животе скручивается кишечник от голода, который он не чувствовал из-за наркоты. Он вообще ничего не чувствует.
— Я не буду заканчивать обучение, я ищу ее, — Тео приподнимается, но падает обратно в постель, — я перерыл уже половину Британии, пап. Я найду ее.
— Я вижу только то, что ты сходишь с ума, утопая в наркотиках и алкоголе. Вчера ты чуть не умер, понимаешь? Это не шутки.
Тео сильно ведет от того, что он принимал вчера, потому голос отца доносится до него сквозь призму музыки, что играет в его ушах.
— Я знаю, что ты баловался раньше, но сейчас тебе нужна помощь, Тео.
