Все, кто деда знал близко, понимали, что их земляк воплощает в себе высокую и благородную добродетель. Всей своей жизнью, всеми своими делами Андрей Иванович показывал наглядный пример доброты и этим как бы говорил: «Эй, люди! Посмотрите, какими мы должны быть все!» Но отчуждение к власть предержащим он так и не смог преодолеть. У Михаила Александровича Шолохова в «Тихом Доне» есть точные слова, сказанные Григорием Мелеховым после демобилизации из Красной Армии: «А мне и до се все неясное». Все ли было ясно Андрею Ивановичу, сейчас не ответит никто. Но мне казалось, что он доживал свой век с какой-то едва уловимой душевной горечью.
Рассказывая сейчас о нем, я все время боюсь ошибиться, сказать что-то не так, сделать неправильные акценты. Да и можно ли вообще себе позволить, во имя лучшего, подробного, беспристрастного описания, быть безразличным к собственной истории, где каждая жилочка бьется своим, но таким родным для тебя ритмом? Истории, где каждый вздох, сделанный давным-давно твоим ближайшим родственником, заставляет вздыматься твою собственную грудь, переполняет твою плоть ощущением, которого не передать обычными словами?
Сейчас трудно представить, за счет чего я выжил после войны, в годы безотцовщины, голода и холода, с утра до вечера озабоченный одной мыслью: где достать поесть? За работу в колхозе мама денег не получала. Ей начисляли трудодни, на которые только в конце года выдавали продукты: примерно три мешка пшеницы, три литра подсолнечного масла да что-то еще по мелочи. Поэтому мы с нетерпением ждали весны, когда появлялась первая зелень — крапива, лук, петрушка. Боже мой, каким вкусным казался борщ из крапивы! Мама жарила чуреки из кожуры картофеля, замешивая ее на остатках барды — пойла, предназначенного для корма скота. Выручало небольшое подсобное хозяйство, содержавшееся на подножном корму: несколько кур во главе с петухом, индюшек и кроликов. С огорода мы брали ранний картофель, лук, помидоры, огурцы. Я должен был все это своевременно поливать, хотя иногда относился к своим обязанностям спустя рукава. Мы продали почти все, имевшее хоть какую-то ценность: обрезки сукна, каких-то материй, даже дедов кованый сундук (он достался родному дяде). А на вырученные деньги купили корову, которая стала нашей спасительницей вплоть до 1947 года.
В послевоенное время для выпаса своего скота колхозники нанимали пастуха. С разрешения колхоза и по согласованию с хозяевами он собирал всех частных коров в стадо и гнал его за станицу на два-три километра. Там он пас животных весь день, а вечером пригонял обратно. Станичники, в основном мальчишки или старики, встречали стадо на окраине станицы, у старого Пикета (раньше так называлось временное сторожевое укрепление), рядом со спуском в станицу, упиравшимся в Кизилку. Здесь, на расстоянии пятидесяти-ста метров от хат, была ровная, покрытая зеленой травой, площадка.
В ожидании коров мальчишки играли на площадке в самодельные карты, шахматы или шашки. Но особенно все увлекались игрой в «ножички», которая состояла в умении бросать и втыкать нож в землю из различных положений руки и пальцев. Здесь мы демонстрировали друг другу новинки и приобретения. Предметом большой гордости был, например, поджиг — самодельное дульно-зарядное стреляющее устройство. Изготовить его было несложно. На деревянном ложе с ручкой, как у нагана, надо было укрепить медную трубку, предварительно наглухо забитую или заваренную с одного конца. Сбоку в трубке, выполнявшей роль ствола, делали узкую прорезь, а рядом прикрепляли металлическую петлю для удержания запала. Чтобы привести поджиг в боеготовое состояние, в трубку надо было насыпать порох, забить ее пыжом и заложить туда самодельную пулю, роль которой выполнял маленький камушек или кусочек свинца. Каждый старался необычно украсить деревянную часть небезопасной игрушки. А потом происходило само испытание — стрельба! Как сильно билось сердце, когда твое изделие оправдывало надежды и вызывало зависть у окружающих мальчишек. После войны порох достать было нелегко, но я придумал рецепт его изготовления. Заметив на нашем уже полуразвалившемся каменном заборе какой-то белый налет, я изучил его и понял, что это — селитра. Дело оставалось за малым: соскоблить небольшую порцию налета, смешать его в определенном соотношении с серой и добавить золу, полученную после сгорания сухой сердцевины стебля подсолнечника.