Я просыпаюсь, как от толчка, и упираюсь взглядом в брезентовый полог.
Это Фран так храпит? Еще не совсем очнувшись, я сомневаюсь, не приснился ли мне этот шум. А может, это был раскат грома?
Понятия не имею, который теперь час, но в палатке уже не совсем темно. Возможно, часов шесть утра. И тут я снова слышу равномерное приглушенное рычание, от которого волоски у меня на руках становятся дыбом.
Я поворачиваю голову к Фран: она мирно спит и не издает ни звука. Прерывистый храп раздается снова – еще громче, еще отчетливее. Не понимаю, откуда он доносится, но это очень близко.
Мое тело в спальнике вытягивается в струнку. Черт подери, снаружи какой-то зверь! Кабан – я уверена, что это кабан! Хотела приключений? Получи! Мне кажется, я вот-вот опи´саюсь. Главное, не двигаться и особенно не шуметь. Я даже задерживаю дыхание в попытке успокоиться. В палатке нет ничего съедобного, он уйдет. Обязательно уйдет.
Внезапно я чувствую, что кто-то, громко сопя, обнюхивает снаружи, через ткань палатки, мою макушку.
А-а-а-а-а…
– Фран, – шепчу я, и по ощущениям меня сейчас удар хватит, – снаружи кабан. – Фран…
– М-м-м-м-м…
– Тс-с! Тише!
Она начинает ворочаться, просыпаясь.
– Только не шевелись! Снаружи кабан. Он прорвет палатку клыками и нападет на нас, если ты будешь двигаться!
Я даже не уверена, что преувеличиваю. Храп немного отдаляется, кабан бродит вокруг, я вижу, как движется его тень. Остановившись у входа, он снова рычит и все больше принюхивается к самому низу палатки. Неужели он ее опрокинет?!
– Что такое? – спрашивает Фран, глядя на часы у себя в телефоне.
Быстрая, как молния, я выхватываю телефон у нее из рук.
– К нам пытается пробраться кабан, мы должны сидеть тихо!
Фран протирает глаза и садится в своем спальнике.
– И ты действительно думаешь, что он нас еще не почуял?
– Нет, но… Не шевелись, мне страшно!
Даже в темноте я вижу, что она улыбается.
– Ты правильно боишься, мало ли что – вдруг он примет нас за желуди. Я сглупила – не взяла свою полосатую пижаму.
Что? О чем это она?
– Я могла бы прикинуться Обеликсом[30], и все бы прошло на ура! – добавляет она.
Несколько секунд я пребываю в ступоре, а потом меня начинает разбирать смех. Я закрываю рот руками и прыскаю, как дура.
– Да ты чокнутая!
– Самоирония – лучшее в мире оружие. Смотри-ка, похоже, твой кровожадный монстр ушел.
Я замираю и прислушиваюсь. Кажется, действительно ушел, и я перевожу дух. Внезапно раздается новый рык, и кабан устраивает страшный шум, тычась повсюду своим рылом. Волоски у меня на руках снова становятся дыбом.
– По-моему, он что-то нашел, – замечает Фран.
– Ну да, если он нашел трюфели, то пусть поторопится. Мне жутко, когда он рыщет вокруг палатки.
Немного погодя, когда зверь, судя по всему, успокаивается, Фран вылезает из спального мешка и встает на колени, чтобы открыть палатку. А я, вся такая смелая и безрассудная, перестаю дышать и двигаться.
– И все-таки осторожней…
Она расстегивает молнию, высовывает голову, и вдруг издает истошный вопль; от страха я кричу еще громче. Она валится назад, раскинув руки, и начинает дико хохотать.
– Нет, ну ты и экземпляр, Марни! Черт, у меня даже живот заболел, но видела бы ты себя!
– Не смешно, ты меня здорово напугала.
Она протирает глаза, встает и откидывает края палатки.
– Смотри, он ушел, и солнце уже встает. Только вот… Боюсь, твоя сумка серьезно пострадала.
– Сумка?
Выбираюсь из палатки и теряю дар речи. Вчера вечером перед сном я вынула из сумки свитер, кое-как закрыла и забыла убрать ее в багажник. Теперь она буквально выпотрошена, а мои перемазанные землей и разорванные вещи раскиданы повсюду.
– О нет… Вот скотина! Моя одежда!
Фран подбирает то, что осталось от одного из моих бюстгальтеров, и сочувственно цокает языком.
– Ладно, зато теперь я знаю нашу сегодняшнюю программу: мы идем на шопинг!
