“Я успокаивала Ваню, говорила, что Вика обязательно приедет к нему, как только найдет, с кем оставить Степана, — в дом ребенка не пускали с детьми. Подняв на миг голову, я заметила выходящую из подъезда супружескую пару с ребенком. Определенно иностранцы. В доме ребенка № 10 редко видишь незнакомые лица, и мы с Вайей смотрели на них во все глаза. Мужчина достал фотоаппарат и стал снимать жену и ребенка. Разговаривали они по-английски, и я навострила уши. Насколько я поняла, это были американцы с удочеренной девочкой".
Значит, кому-то все же удавалось усыновлять детей из дома ребенка № 10. До сих пор Сэре было известно только об Андрее. Самое крупное из работающих в Москве агентств не раз пыталось договориться с Аделью о сотрудничестве и бросило это дело за полной безнадежностью. Пара, покидавшая сейчас приют, не казалась типичной для приемных родителей. Они не излучали богатство, не сияли белозубыми улыбками, не щеголяли в дизайнерской одежде. Такие, как они, вряд ли могли с легкостью выложить тридцать тысяч долларов. При этом с первого взгляда было видно, как они счастливы со своей приемной дочерью, как раз типичным “продуктом” детского дома, если судить по землистого оттенка коже и сосулькам давно не мытых волос.
— Прошу прощения, — обратилась Сэра к мужчине с женщиной, — это ваша приемная дочь?
— Да. Правда, чудесная девочка?
И они без утайки рассказали, что им помог человек, связанный с Русской православной церковью и поддерживающий отношения с их церковью в Америке. Почему же Адель ни словом не обмолвилась ей о существовании такого человека, мелькнуло у Сэры. И почему не обратилась к нему за содействием после того, как Линда отказалась от Вани?
Сэра познакомила этих милых людей с Ваней. Они были так тронуты Ваниной историей, что задержались во дворе, несмотря на призывы шофера, сигналившего им из машины. “Видя их искренний интерес, я выложила им все. И как Ваню заперли в психушке, и как, накачанный лекарствами и голым брошенный в кровать, он сумел остаться человеком и не потерял надежды на спасение, и как, истощенный, он вернулся в дом ребенка, и как некая англичанка, прочитав статью в газете, решила его усыновить, но месяц назад бросила его, и теперь ему угрожает новый переезд в психушку. Я рассказала им о морге на территории психушки, поджидающем очередную партию несчастных детей. Когда я дошла до российской системы, согласно которой детей с самыми незначительными отклонениями в развитии отправляют в психушки, глаза у них совсем округлились. Вот и Ване наклеили ярлык со страшным диагнозом, а все, кто с ним знаком, считают его особенным. Они и сами это поняли, едва Ваня открыл рот и начал задавать им вопросы, которые я переводила. Его интересовало все: и чья это машина, и куда они собираются ехать, и, главное, берут ли они с собой девочку.
Я рассказала им, как он заботился о других детях. Как, проявляя чудеса терпения, учил разговаривать Андрея. Как в больнице поддерживал Эльвиру, как по-братски опекает Юлю. Его сердце полно любви, и он щедро делится ею с другими.
Американцы внимали мне затаив дыхание и явно были в шоке от услышанного. Напоследок Ваня пожелал им счастливого пути и помахал рукой.
Я попрощалась с Ваней сдержанно, но сказала, что мои подруги Рейчел и Энн будут его навещать. О надеждах, связанных с проектом Марии, я намеренно умолчала. Не хватало ему нового разочарования. Что касается меня, то я всегда была ему другом, а не мамой. Вот и в тот последний день мне пришлось отчаянно бороться с собственными инстинктами, чтобы не обнять мальчика и не прижать к себе. Я поцеловала его в голову, повернулась и пошла прочь, мечтая поскорее оказаться дома, со своими детьми”.
В августе Алан перевез семью в Иерусалим, однако мыслями и чувствами Сэра все еще оставалась в Москве. “Помню первые недели в Иерусалиме. Я выгуливала привезенную из Москвы собаку по оливковым аллеям местного парка, а сама все думала о Ване, который томится в доме ребенка. Я смотрела на своих детей, которые целыми днями носились на велосипедах и быстро загорели на жарком солнце, а перед глазами вставало мертвенно-бледное лицо Вани, напрасно ждущего, что придет кто-нибудь и выведет его во двор погулять. Пока мои сын и дочь привыкали к свежей питте и крупным черным маслинам, Ваня питался серыми порошковыми омлетами. Друзья клятвенно обещали навещать его, но я-то знала, что каждый из них может стать жертвой дурного настроения Адели и будет навсегда изгнан".
Сэра представила, как Ваня вместе с ними включается в иерусалимскую жизнь. В Москве она ни за что не позволила бы себе подобных мыслей. Какую бы любовь она ни испытывала к Ване, она никогда не думала о его усыновлении. Более того, всю свою энергию она направила на помощь Марии и другим энтузиастам, убежденным, что дети должны воспитываться в семье, а не в государственных учреждениях. Но теперь, вдалеке от Москвы, Сэра все острее ощущала свою ответственность за мальчика.
