Сэра пробежала глазами оставшуюся часть письма, посвященную нараставшему в Москве кризису. Рейчел писала о бесконечных терпеливых вереницах вкладчиков перед закрытыми дверями банков, о безобразной сцене, которую наблюдала своими глазами: две пожилые женщины затеяли драку за место в очереди в обменный пункт. Сэра включила круглосуточный канал телевизионных новостей. Москва. Толпы осаждающих банки людей, отчаянно пытающихся спасти свои сбережения. Похоже на начало революции. Сэра смотрела на столичные потасовки, когда зазвонил телефон. Это был Алан. Его срочно посылают в Москву, сказал он. Улетает дневным рейсом. Сэре стоило немалого труда не удариться в панику. “Мы всего десять дней пробыли в Иерусалиме. У меня почти совсем не осталось денег, не было разрешения на жительство в Иерусалиме, я не знала здешних правил дорожного движения и даже Кэтрин в школу не смогла бы отвезти. Но, утешала я себя, по крайней мере, Алан будет в Москве, когда Ване придет время знакомиться с патронатной семьей”.
В новостях только и говорили что о финансовом крахе. Россия была на грани банкротства. Рубль стремительно обесценивался. В банках не было денег, и они просто-напросто закрывали двери. Видеокамера показывала пустые полки магазинов. Люди сметали все подряд, пока деньги не превратятся в ничего не стоящие бумажки. На улицах собирались пенсионеры, злобно потрясали кулаками и, размахивая красными флагами, клеймили мошенников-капиталистов, укравших их сбережения. И тут Сэру обожгла ужасная мысль. Мария с ее программой патронатных семей не может не пострадать в этом кошмаре. Не исключено, что она не сможет взять новых детей. И Ваня останется в доме ребенка № 10.
Сэра не находила себе покоя долгих четыре дня, пока Алан, наконец, не выкроил время и не побывал у Марии. Ее намерения насчет Вани не изменились. Она сказала Алану, что мальчик останется в доме ребенка еще на три дня, но не больше — до седьмого сентября. Однако, согласно требованиям министерства, прежде чем стать участником программы, ребенок должен пройти врачебное освидетельствование. Поэтому Ване предстоит на сорок дней лечь в Морозовскую больницу. Конечно, это невесело, но Мария твердо обещала, что в больнице Ваню будет наблюдать врач, работающий в их программе. Впрочем, Ваня с ним уже знаком — они виделись во время первой встречи мальчика с Марией. Да и у нее будет больше времени, чтобы подобрать ему подходящую семью.
С началом кризиса у программы появились серьезные финансовые трудности. Команда поддержки проекта начала заготавливать на зиму картошку и консервы. Но это было бы еще полбеды. Гораздо хуже было то, что в Московском департаменте образования с Марией стали говорить совсем по-другому. Ей приходилось снова и снова доказывать, что ее проект нужен.
Неутомимая труженица, Мария была еще и убежденной христианкой. Даже кризис в ее понимании обретал мистическое наполнение. Это не просто испытание для отдельных людей, говорила она Алану, это в первую очередь великое испытание для всего российского народа, который Бог избрал служить лишь Ему ведомой цели: “Нам снова предстоит бродить по пустыне в поисках Земли обетованной. Только преодолев все трудности, мы достигнем Нового Иерусалима”.
Алан навестил Ваню как раз в тот день, когда мальчик покидал дом ребенка. Ваню одели как для прогулки, но, как всегда, никто ему ничего не объяснил, и он буквально засыпал Алана вопросами.
— Ты повезешь меня к Марии? — спросил он журналиста.
— Нет. Мария сама приедет за тобой.
— Я буду ужинать на кухне, как в прошлый раз? Алан тяжело вздохнул:
— Понимаешь, Ваня, в чем дело… Ты не сразу поедешь к Марии. Сначала тебе придется побыть в больнице.
Ваня во все глаза смотрел на Алана, переваривая новую информацию.
— Это в какой больнице, в той же самой? Мне опять будут делать операцию? Я больше не хочу на операцию!
Он побледнел и зашмыгал носом.
— Нет, Ваня, нет. Это совсем другая больница. Помнишь доброго доктора Зайцева? Ты познакомился с ним у Марии. Он работает в этой больнице. И будет сам тебя лечить.
Несмотря на все огорчение, Ваня не забыл спросить, как там Сэра и их дети и даже сотрудники “Телеграф”. Алан поднялся уходить, и тут Ваня сказал:
— Я все время буду думать о тебе.
— И я буду думать о тебе. И обязательно узнаю у Марии, как у тебя пойдут дела.
Алан покинул дом ребенка — он уже и так опаздывал на самолет в Израиль.
До вечера Ваня ждал машину, и напрасно. Лишь на следующий день Мария прислала за ним социального работника. Последовал короткий обмен документами, и семилетнее Ванино пребывание в доме ребенка № 10 закончилось. Бесспорно, он вносил светлую нотку в будни персонала, умел вызвать у воспитательниц улыбку, но все же они вздохнули с облегчением — его пребывание в этих стенах стало обременительным. Но теперь все беспокойства остались в прошлом. Сотрудница Марии несла его пустыми коридорами, и Ваня твердо смотрел вперед. Никто из воспитательниц не вышел помахать ему на прощание рукой, и Ваня ни разу не оглянулся.
