Вика вспоминала: “Поначалу я пришла в ужас, когда Лена при мне довольно резко приказала Ване выпрямиться на стуле и не прихлебывать с шумом из чашки. Но не могла не признать, что она делает это из лучших побуждений, избавляя его от прежних привычек и приучая вести себя, как полагается нормальному домашнему ребенку”.
Несмотря на свое скептическое отношение к религии, Лена не возражала, когда Вика взяла Ваню на воскресную службу. В боковом приделе храма стоял открытый гроб, и в нем лежал старик — в православной церкви покойников отпевают после службы. Ваня спросил Вику, отчего он умер.
— Наверное, болел, — не подумав, ответила Вика. На Ванином лице мелькнул страх.
— Болел? И я тоже болею. Значит, я тоже умру? — всполошился он, и Вике пришлось его успокаивать.
— Ты здоров и проживешь еще очень долго, — говорила она, но мальчику было нелегко забыть воспитательниц из дома ребенка, изо дня в день внушавших детям, что все они неизлечимо больны.
Кое-что в доме Лены смущало Вику, а именно — постоянно включенный телевизор. “Сама я годами не смотрела телевизор, да у меня его и не было. Еще больше мне не понравилось, что мать Лены — Ваня называл ее бабулей — приохотила мальчика к мыльным операм.
Дело в том, что я своими ушами слышала, как Ваня с бабулей в подробностях обсуждают очередной сериал. Я поняла, что Ваня слишком подолгу сидит в четырех стенах, перед телевизором. Разумеется, я не обвиняю в этом Лену. Она делала для него что могла. Беда в том, что Россия, обеспечив его любящей патронатной семьей, так и не позаботилась о его образовании. Близился его девятый день рождения, и я понимала, что ему пора серьезно учиться”.
Впрочем, Вика недооценила решимость Лены смести все препоны на пути Ваниной реабилитации. В первую очередь она хотела снять с него диагноз олигофрении и повезла Васю в психиатрическую больницу № 6. Ваню посадили за стол и дали ему две карточки. На одной была изображена лающая собака, на другой — слон, поливающий собаку водой из хобота. Ваню попросили разложить карточки по порядку и рассказать, что произошло. Он предположил, что слон окатил собаку водой, и собака залаяла. Ответ неверный, сказал психиатр, и порядок карточек должен быть обратным. “Задание было откровенно некорректным, — комментирует Лена, — ведь все люди по-разному воспринимают картинки. Я бы, кстати, разложила карточки в том же порядке, что и Ваня”. И все же ей удалось убедить психиатра изменить Ванин диагноз на более мягкий — олигофрению первой степени.
Сотрудники Марии не оставляли патронатные семьи без внимания. Выясняли, кто в чем нуждается, проверяли, как новые родители справляются с воспитанием детей. Даже помогали с ремонтом квартир и заменой вышедших из строя бытовых приборов.
Присутствие Вани привнесло в семью, состоявшую исключительно из женщин, новую атмосферу. Он на всех без исключения оказывал благотворное воздействие. Мария предполагала, что Ваня проживет у Лены несколько месяцев, максимум — год, пока ему не подыщут постоянную семью. И Лена была об этом предупреждена. Кто же знал, что Ваня с Леной так привяжутся друг к другу, что мальчик станет в семье своим! “Ваня был щедрым на выражение чувств и благодарным ребенком, — вспоминает Мария. — От него исходило столько душевного тепла, что его хватило бы, чтобы растопить полярные льды. Неудивительно, что он покорил сердце Лены”. Прошло всего несколько недель, как Ваня переехал к Лене, а все домашние уже относились к нему как к члену семьи.
Тем временем на другом континенте Ванина история перевернула еще одну жизнь. Социальная служба подвергла сомнению притязания на усыновление Вани, но Пола не сдавалась. Выступая перед церковным советом, она привела доводы, свидетельствовавшие в ее пользу: она много лет работала школьным психологом и накопила значительный опыт обучения детей с ограниченными возможностями, она сама русского происхождения и православного вероисповедания, интересуется русской культурой и понимает ее. У нее масса родственников, так что Ване будет с кем общаться. Наконец, она глубоко убеждена, что справится с ролью приемной матери русского сироты.
Против столь основательной аргументации трудно было возражать. Церковный совет принял решение поддержать Полу, о чем поставил в известность своего представителя в Москве, поручив ему связаться с домом ребенка № 10. Поле оставалось одно — набраться терпения и ждать, но она ничего не могла с собой поделать и вздрагивала на каждый телефонный звонок. И вот, наконец, ей позвонила представительница православной церкви в Нью-Йорке. Новость была настолько ошеломительной, что Пола поначалу даже не поняла, о чем с ней толкуют. “Мальчика нет. Он исчез". — Звонившей пришлось повторить это дважды. Как выяснилось впоследствии, в доме ребенка № 10 какие-то пожилые женщины сообщили американскому представителю, что Вани здесь уже нет. На его вопросы, где же мальчик, они лишь пожимали плечами. Одна из них, правда, добавила, что, возможно, его увезли в Англию.
