Наконец, сцена полностью открылась, демонстрируя сидящих у костра мужчин и женщин в простой одежде, к которым медленно приближались юноша — Геракл хорошо вписался в свою роль, особенно учитывая почти божественное тело, выгодно демонстрируемое отсутствием рубашки — и старуха — в нагромождении тряпья можно было без труда узнать Йонг Су по его азартно горящим глазам. Сидящие у костра повернулись к ним, расспрашивая о том, что случилось за время их отсутствия, как они выжили и добрались обратно. Йонг Су пытался отвечать, но голос его дребезжал и срывался, а вот Геракл лишь надменно смотрел на всех, даже не желая помочь матери. Она рассказала, что орел обращался с ней, как с женой, и что этот юноша — их сын, а сам царь птиц давно уж умер. Когда Геракл не ответил на их вопрос, люди у костра не на шутку рассердились, Альфред, взявший на себя роль заводилы, кричал, что ему здесь не место.
— Иди, куда хочешь, отверженный — Ларра! — поддержал его Артур, вставая рядом.
Еще раз окинув их презрительным взглядом и надменно рассмеявшись, Ларра прошел мимо, обнимая наряженного в простое длинное платье Феликса. Но тот возмущенно оттолкнул от себя Геракла и попытался убежать — тогда он повалил его на землю и с силой наступил ногой на грудь. Раскусив капсулу с «кровью», Феликс изобразил краткую агонию, а все те, кто был у костра, кинулись на Ларру, связывая его. На их лицах отчетливо читался ужас, смешанный с отвращением, и бесконечная грусть по убитой.
Наконец, вернувшись к костру, они стали обсуждать, как наказать убийцу. Много было предложено разных по степени жестокости вариантов, пока мудрец-Кику не предложил для начала узнать, почему он сделал это. Но Геракл был горд, он не желал объяснять свои мотивы, а когда от него все-таки добились ответа, оказалось, что двигала им обыкновенная гордыня.
— Стойте! Наказание есть, — тихо сказал Хонда, но все замолчали, внимая словам мудрейшего. — Такого страшного наказания вы не придумаете и за тысячу лет. Кара его — в нем самом. Пустите его, пусть он будет свободен!
Голос Кику становился все громче, а под конец слился с раздавшимся в зале громом, как бы подтверждавшим его слова. И никто не посмел возразить. Ларру развязали и отпустили, а он смеялся им, уходящим, вслед, и его хохот, тщеславный и граничащий с безумием, разрывал тишину, стоящую в зале.
Эмма, кажется, даже не дышала, все свое внимание перенеся на сцену. Игра казалась ей настолько мастерской, что неудобное положение перестало играть какую-либо роль: она все равно словно бы окунулась в этот волшебный мир, где жили герои постановки. Она с любовью вглядывалась в родные лица и отмечала, что в драмкружке появилось много талантливых новичков. Эм вспоминала последнюю постановку, что видела в «Кагами», — не менее достойную интерпретацию одного из рассказов Рэя Брэдбери — и невольно поддавалась ностальгии, попутно отчитывая себя за такие слишком взрослые мысли.
— И вот он стал жить, вольный, как птица, — снова заговорил Антонио, когда сцена опустела. — Он приходил в племя и похищал скот, девушек — всё, что хотел. В него стреляли, но стрелы не могли пронзить его тела, закрытого невидимым покровом высшей кары. И долго он, одинокий, так вился около людей, долго — не один десяток годов. Но вот однажды он вновь подошёл близко к людям… — под конец Тони чуть понизил голос, как бы обращая внимание зрителя на сцену.
Там же Геракл, безоружный, предстал перед людьми. Они кинулись на него, а он даже не шелохнулся, и тогда, догадавшись, что Ларра хочет умереть, они отступили, не желая облегчить участь тому, кто принес им столько страданий. Первым смеяться начал Хенрик, а остальные, подхватив его голос, вторили ему, чем заставили Геракла метаться по сцене в попытках сделать хоть что-то. Он пытался драться, но люди избегали атак, не нанося ему урона, попытался заколоть себя ножом — но тот сломался о его грудь, а камень, о который он бился головой, рассыпался в пыль.
— Он не может умереть! — радостно заключил Тим и, махнув рукой, увел людей за собой, оставляя Ларру в одиночестве.
Он лежал на полу, скорчившись, и немного подрагивал, а потом, когда рыдания прекратили душить горло, растянулся на спине, вытянув руку к небу, туда, откуда раздавались крики птиц. В глазах его плескалась пусть и не видимая зрителям, но отчетливо осязаемая ими тоска, бесконечная и почти не наигранная.
— Так, с той поры остался он один, свободный, ожидая смерти. И вот он ходит, ходит повсюду… — Ларра, с трудом поднявшись, побрел со сцены, когда Каррьедо взял слово. — Видишь, он стал уже как тень и таким будет вечно! Он не понимает ни речи людей, ни их поступков — ничего. И всё ищет, ходит, ходит… Ему нет жизни, и смерть не улыбается ему. И нет ему места среди людей… — в голосе Каррьедо звенела тоскливая грусть, как будто ему действительно было жаль Ларру. — Вот как был поражён человек за гордость.
