Было еще очень рано, по крайней мере, лишь немногие студенты зажгли свет в окнах своих комнат, насколько можно было увидеть со стадиона. Людвиг с началом этого учебного года стал назначать тренировки еще и до занятий, чтобы у Феличиано, была возможность после окончания уроков отправиться в мастерскую и провести занятие клуба. Варгас, конечно, был ему благодарен за такую заботу, но — особенно поначалу — ужасно страдал. Просыпаться-то приходилось в половину седьмого, а то и в шесть! И ведь не скажешь учителю Мюллеру что-то вроде: «Спасибо, конечно, но я лучше посплю вместо ваших утренних тренировок», мало ли что он мог выкинуть. Феличиано вообще предполагал, что его за такое могут на кол посадить: страх перед Людвигом, несмотря на его оказавшийся не таким уж железным характер, был жив и поныне. Но со временем он привык — просто ложиться нужно было пораньше, ну, или вообще не ложиться, чем он пользовался, кажется, чаще: по некоторым причинам. И вот сейчас, когда всякое желание находиться в своей комнате отпало вовсе, Варгас был даже благодарен Людвигу за этот подарок.
— Может, ты тоже хочешь? — улыбнувшись, невинно поинтересовался Феличиано. — Пообедаешь со мной, Людвиг?
— Эм… Ну… — румянец загорелся на щеках Мюллера, когда Феличиано внимательно впился в него взглядом, дожидаясь ответа. — Хорошо, — он сдержанно кивнул, отворачиваясь. — А теперь бегом в душ и завтракать, — справившись со смущением, выпалил он.
— Так точно, капитан! — отсалютовав, Варгас раскрыл руки для объятий. — На прощание, — пояснил он.
— Ладно, ладно, — пробубнил Людвиг, похлопав прижавшегося Феличиано по спине. — Не засни по дороге, — на всякий случай напутствовал он, заставив Варгаса чуть неловко улыбнуться.
Всего какой-то разик заснул на ходу — он тогда еще просто не привык к этому спартанскому режиму тренировок, — а Людвиг при каждом удобном случае напоминал. И, вроде, все равно должно быть на его слова, но как-то слишком хотелось оправдаться, иногда даже доказать, что он вовсе не бесполезный соня, каким его выставляют все вокруг. Он же художник, так почему люди не могут увидеть за беззаботной улыбкой дурачка душу?
Феличиано вздохнул, бодрым шагом маршируя от линии старта-финиша до асфальтированной площадки на заднем дворе «Кагами», от которой к общежитию вела еще одна тропинка. Он напевал что-то себе под нос и был в удивительно приподнятом настроении для человека, только что на время пробежавшего три километра за каких-то тринадцать с половиной минут, что, в общем-то, отставало от «золотой» нормы не больше, чем на двадцать секунд. А уж это время — Феличиано был уверен — он легко сможет наверстать. Он вообще теперь в своих спортивных успехах был уверен, занятия с суровым Людвигом не прошли даром, а его ограничение на пиццу и пасту вообще оказалось золотой жилой достижений.
Когда он шел к общежитию, когда медленно, ибо усталость после такой нагрузки все-таки давала о себе знать, поднимал ноги по лестнице, когда открывал дверь в блок, приветствуя еще сонных соседей, когда заходил в полумрак родной комнаты — все это время настроение медленно просачивалось сквозь бреши в идеальной маске абсолютного счастья, опускаясь до отметки «плинтус». Шесть букв тому причиной, шесть дыр в идеальной защите. Л. О. В. И. Н. О. И за этим — одно слово, одно, ставшее больше, чем любимым, имя, один человек. Ловино. Точнее, его отсутствие. Постоянные отлучки куда-то «по делам». Регулярные ночевки вне дома. Странное поведение. И даже его разлад с Тони больше не грел Феличиано душу, хотя воспоминания о побитом виде Каррьедо в их последнюю встречу все равно зажгли на губах торжествующую улыбку, которая, правда, тут же погасла. Он-то ведь оказался ничем не лучше. Точно так же не смог узнать ровным счетом ничего, точно так же ничем не смог помочь тому, кого полюбил, точно так же был отправлен в далекое эротическое путешествие.
