Дурацкое совпадение ли, судьба ли, а на уроке они проходили тему честности в мировой литературе. Учитель читал лекцию, пока лишь упоминая произведения, с которыми им придется работать в дальнейшем, урок-то был вводным, но уже вставлял поучительные реплики, в духе: «Чтобы быть честным перед другими, нужно, прежде всего, быть честным перед самим собой», чем заставлял случайно ловящего такие фразы Феличиано погружаться все глубже в печаль. Он понимал, что нужно все, наконец, обдумать, но не спешил этим заниматься. Зачем? Ведь ситуация такая нестабильная: с Ловино происходит что-то странное в дурном смысле этого слова, так что Варгас даже не мог ручаться, что это тот же самый человек, Мюллер силится сопротивляться, хотя, конечно, и не может — но он ведь до сих пор даже ни разу не попытался поцеловать Феличиано! Это его полное отсутствие инициативы возмущало того больше всего: он, вроде, со своей стороны все сделал — и обниматься лез, и говорил всякие милые вещи, и практически поселился у учителя Мюллера; Людвиг даже откликался на это — мило краснел, помогал, поддерживал во многом, не сопротивлялся; но ни разу, ни разу, черт бы его побрал, не сделал сам и шагу навстречу!
Как будто ему все равно. Как будто его чувства такие же, как были у Ловино — потискать, понянчиться, прикоснуться нежно, сделать какой-то тонкий намек… и тут же исчезнуть, сбежать! Но такое ведь язык не поднимется хотя бы симпатией назвать, куда уж там любовь до гроба? И от этих мыслей было до тошноты обидно: снова, вновь и вновь его не воспринимают серьезно, опять думают, что он просто чудной дурачок со своими странными привычками и дикими поступками, в очередной раз не понимают всей серьезности, всей дальности намерений, всей глубины чувств.
«Глубины чувств?» — Феличиано даже дыхание задержал, поймав себя на этой мысли, и совершенно не обратил внимания звонок с урока. Для красного словца он, конечно, всякое мог подумать, но с каких пор мысли о Ловино и Людвиге так тесно связаны, так похожи друг на друга? И — главное — с каких пор это перестало казаться неправильным? Это же Людвиг — чертов немец, идеальный робот, жестокий тиран, жутковатый мучитель! Он же с него семь шкур содрал, он же из него столько пота выжал, он же его душу — душу! — заточил в тесные рамки правил! Почему же мысли о нем так легко сливаются с мыслями о любимом Ловино? Откуда нежность, трепет? Как так вышло? Как человек, которого он собирался просто использовать, а потом выкинуть, как салфетку, о которую вытерли руки, стал таким близким, что одна мысль о разлуке с ним вызывает в груди такой знакомый спазм?
— Эй, просыпайся, — кто-то потрепал Варгаса по макушке, и он, подняв голову, глупо улыбнулся однокласснику. — Обед проспишь.
— Ве-е, — он потянулся, разминая затекшие конечности. — Спасибо.
— Не за что, — благодарность застала одноклассника уже на пороге, но он все равно обернулся с улыбкой.
Феличиано поспешил следом: он не хотел заставлять Мюллера ждать и немного боялся, что тот забудет про его приглашение. Деньги из сумки в карман брюк, коридор, несколько лестничных пролетов вниз — столовая. Из большого зала доносился возбужденный гул голосов, уже с порога видна была длина образовавшейся очереди — ребята из «Кагами», оголодав за те несчастные четыре урока, спешили набить животы самой вкусной едой. Некоторые счастливчики, конечно, приготовили себе сами, но большинству было элементарно лень. Феличиано подумал, что вполне мог бы приготовить себе обед сам, если бы пропустил сегодняшнюю тренировку с Людвигом, но тогда он не получил бы официальное разрешение на два куска пиццы и согласие на совместный обед. Решив, что собственная стряпня не стоит таких жертв, он оглядел толпу учеников и даже маленькую очередь в учительском окошке на предмет наличия Людвига, но того, кажется, еще не было. Это заставило Феличиано облегченно выдохнуть: успел.
— Извини, что заставил ждать, — немного неуверенный голос совсем рядом, откуда-то сверху, заставил Варгаса испуганно дернуться в сторону.
— Ты пришел! — едва сообразив, кто перед ним, он повис на шее Людвига, с удовольствием отмечая на щеках того знакомый румянец. — И правда позволишь мне есть пиццу! — Феличиано уже бодро направился в конец очереди, но обернулся, вопросительно глядя на учителя Мюллера, который не спешил следовать за ним. — Людвиг?
— Воспользуемся окошком для учителей, — указав на «свободную кассу», пояснил тот.
