Обычные ежедневно повторяющиеся процедуры на время выветрили из головы все ненужные тяжелые мысли, оставив там только легкую мелодию да предвкушение чего-то большого, значимого. После контрастного (по рекомендации Людвига, конечно) душа и легкого завтрака, состоящего из кефира и какого-то специального хлеба с сыром (по все тому же наставлению), Феличиано даже вновь почувствовал себя человеком. Приветливо улыбнулся соседям, буквально влетел в светлую комнату с нешелохнувшимся любимым братом на кровати, облачился в школьную форму, подхватил, как перышко, увесистую сумку с учебниками, и поспешно выпорхнул из блока, сливаясь с толпой спешащих на учебу сонных ребят. Он даже удивился, почему сам не находится в точно таком же состоянии «зомби», но быстро отбросил размышления по этому поводу: чего-чего, а думать хотелось меньше всего.
Наверное, Феличиано любил бы школу гораздо больше, учись в ней не только мальчики, но и девочки, с которыми было бы, о чем поговорить, и которые уж точно не дали бы Варгасу заскучать. Он бы любил ее немного, но все же больше, если бы с ним в классе хоть раз оказывались более-менее близкие друзья с параллели: Кику и Артур. Но — увы: «Кагами» был и оставался закрытым частным колледжем-пансионом для мальчиков, а Хонда и Керкленд упорно продолжали учиться в одном классе друг с другом, но никак не с ним. У Феличиано, конечно, были друзья-приятели, да только общение с ними не доставляло такого уж большого удовольствия — ни ему, ни им. Это, в совокупности с тем фактом, что на уроках еще и точно будут допрашивать домашку и пройденный ранее материал, делало еще более странным такое хорошее настроение. Настолько хорошее, что он даже дружелюбно улыбнулся Каррьедо, чем, кажется, заставил того поперхнуться и задуматься о приближении конца света. Но реакция Тони мало волновала Феличиано, ибо он был уже далеко — и физически, и мысленно.
Поздоровавшись с пока еще немногочисленными одноклассниками, Варгас подготовился к математике, которая грозила собой испортить так хорошо начинающийся денек, и откинулся на спинку стула, сыто прикрыв глаза. Он хотел подумать о предстоящих делах, но усталость дала о себе знать, и Феличиано, сам того не заметив, улегся на стол и задремал. Ну, то есть ему так показалось: сквозь сон он слышал смех одноклассников, чужие разговоры, зевки, хлопки учебников и парты — все, что обычно сопровождало подготовку к уроку. А на деле же дремой оказался глубокий, крепкий сон — настолько крепкий и глубокий, что учителя и ребята отчаялись дозваться Феличиано и, махнув на него рукой, оставили, как лежал.
Проснулся Варгас посреди литературы, тут же нарвавшись на укоризненный взгляд преподавателя. Утерев щеку, по которой во время сна стекала слюнка, Феличиано попытался понять, где находится и, вообще, какой сейчас год, правда, безуспешно, так как из-за лекции не мог дозваться никого из приятелей. Присмотревшись, прислушавшись и соотнеся в голове ряд фактов, он также смекнул, что после этого урока — большая перемена. Обеденный перерыв, во время которого он сегодня утром договорился встретиться с Людвигом, чтобы перекусить пиццей. На губах расползлась глупая улыбка, не оставшаяся незамеченной для учителя — тот строго одернул Феличиано, заставив повторить какие-то определения, которые тот, как человек, не далекий от искусства, давным-давно знал наизусть.
После этого инцидента Феличиано стал предусмотрительнее: затаился за широкой спиной сидящего впереди амбала, скрючившегося за небольшой партой и упорно что-то строчащего в своей тетрадочке, глаз надолго не закрывал, и голову на парту прикладывать не спешил — не хватало ему еще проспать встречу с Людвигом! Феличиано снова улыбнулся, вспомнив выражение лица Мюллера, но едва не подскочил на месте, когда задумался: «А с чего бы мне так, собственно, радоваться?» Подумаешь, какой-то обед… Нет, конечно, в меню сегодня пицца, так что совсем не «какой-то», но счастлив-то он был вовсе не поэтому. «Заигрался», — решил Варгас и тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли о предательстве любимого брата, еще и подкрепленные утренним инцидентом.
