Дверь не издала ни звука, впуская Феличиано в темные недра его комнаты, ставшей с тех пор, как начал меняться Ловино, совсем чужой. Занавески были плотно сдвинуты, чтобы ни одна полоска света не проникла в этот уютный мрак, разрубая его пополам слабым белым мечом, поэтому Варгас, еще не привыкший к такому освещению, быстро прошел к окну. Резкий рывок обеими руками в разные стороны — и вот свет уже наполнил комнату, рассыпая вокруг сотни мельчайших пылинок. Феличиано отстраненно подумал, что давно не брался за уборку: ему стало безразлично состояние того помещения, где Ловино больше не проводил большую часть своей жизни. Он целиком посвятил себя блоку Людвига, куда и сам почти переехал. Взгляд случайно скользнул по той половине комнаты, которую занимал Ловино. Разбросанные вещи, забытые учебники — вроде, ничего особенного, у него и раньше никогда не было идеального порядка дольше тех нескольких часов, которые проходили с момента уборки до его появления, но Феличиано подумал о хаосе конца света и о том, каким останется мир после всех разрушений. Руки зачесались сделать быструю зарисовку, так что он оторвался от разглядывания бардака, чтобы найти среди вещей листок и карандаш, но обнаружил нечто совершенно иное. Ловино преспокойно дрых на своей кровати, не удосужившись хотя бы раздеться после прихода. Феличиано даже глазам своим сначала не поверил: уходил — не было брата, вернулся — спит, как будто всегда тут лежал. Поморгав на всякий случай, он, вспомнив, зачем вообще явился в комнату, постарался как можно тише собрать свои вещи, дабы не потревожить Ловино, хотя так и тянуло порой уронить тяжелую книгу на пол, чтобы, наконец, получить ответы на все интересующие его вопросы. Феличиано хотел знать хоть что-то, чтобы помочь брату, но бессилие — то, что он в себе ненавидел больше всего — стояло насмерть, сговорившись, видимо, с упрямством Ловино. Ну спросит он в сто первый раз, что происходит, ну пошлет его дражайший братец, еще и обложив трехэтажным за то, что разбудил… кому от этого легче станет?
После того как Феличиано собрал сумку, разложил чистые вещи на кровати, а полотенце перекинул через шею, он все же решился приблизиться к Ловино. От того пахло еще даже не перегаром, а каким-то дешевым алкоголем, что заставило Варгаса горько сморщиться. Ловино глубоко дышал, так что его дыхание касалось волос склонившегося над ним Феличиано, заставляя тонкие прядки челки разлетаться в разные стороны. Феличиано боялся признаться даже самому себе, но почему-то внизу живота больше не тянуло при виде такого милого и беззащитного братишки. Не хотелось защитить его от всех бед, не хотелось лечь рядом, обняв покрепче и прижавшись всем телом к теплому боку, не хотелось прикоснуться к влажным раскрасневшимся губам. Хотелось плакать. Он даже не удивился, когда почувствовал влагу на щеках — только вытерся поскорее, чтобы капли, случайно сорвавшиеся с длинных ресниц, не потревожили сон Ловино.
Раньше Феличиано казалось, что брат его не замечает… Он позволил себе косую, совершенно несвойственную ему усмешку. Раньше его любили, о нем заботились, оказывали знаки внимания, холили и лелеяли, как оказалось. Раньше он был нужен, как брат, которого можно любить и — иногда, в качестве бонуса — целовать, так сладко и долго, что становилось невыносимо тесно в груди. Но ведь люди начинают ценить что-то, лишь потеряв это, верно? И теперь, выслушивая от Ловино раздосадованное шипение или требовательный приказной тон, Феличиано понимал, как заблуждался, полагая, что Ловино интересует лишь его глупый Тони.
— Я так скучаю, братик, — всхлипнув, одними губами прошептал он, отстраняясь от Ловино.
Ему физически больно было смотреть на этого «нового» брата — больно и неприятно. Феличиано просто хотел вернуть все, как раньше, чтобы Ловино снова рассказывал о происшествиях в драмкружке, снова просил приготовить что-нибудь вкусненькое, снова приходил в мастерскую посмотреть на его картины. Но что он мог сделать, если сам Ловино не желал идти на контакт?
Уже почти выйдя за дверь, Феличиано обернулся, впиваясь в Ловино взглядом. Неожиданно стало кристально ясно, что он мог сделать, и что ему стоило бы совершить давным-давно. Настолько очевидно, что даже стыдно было за свою глупость. Протянув задумчиво излюбленное «ве-е», Феличиано растянулся в глупой привычной улыбке, гораздо более искренней и настоящей, чем раньше, и отправился в душ, напевая под нос все ту же популярную песенку.
