«Помоги им», – говорит мне Хулия. И вновь повторяет: «Помоги им. Помоги». – «Почему?» – спрашиваю я ее. «Сделай это ради меня», – говорит она. И она исчезает, вы оба тоже. Я остаюсь один. Коридоры темны, но где-то вдали я вижу очень странные огни. И снова слышится это эхо или этот шорох, но гораздо ближе: как будто свора собак, и я понимаю, что они гонятся за мной. Я бросаюсь бежать, но лай слышится все ближе и ближе. И тогда кое-что мне становится ясно. Это не собаки, а женщины. И они выкрикивают слова. Они зовут меня. Гавкают, произнося мое имя, а сами бегут ко мне. И я знаю, чего они хотят: разорвать меня на куски… Тут я просыпаюсь – от крика. И это мне снится каждую ночь, начиная с тридцать первого октября. Я пытался тебя найти. Звонил тебе несколько раз, но никто не отвечал. Старался забыть об этом, решил, что это просто воспоминание о Хулии… Теперь ты, верно, понимаешь, почему я тотчас же приехал, как только мне сказали, что ты лежишь в этой клинике и хочешь меня видеть… Но что меня окончательно убедило, так это когда я узнал, что рядом с тобой была найдена женщина. Я только что ее видел. Зашел к ней до того, как войти в эту палату. Клянусь тебе, что никогда в жизни, даже в свои студенческие годы, я так не нервничал, собираясь повидать пациента… – Он пристально посмотрел Рульфо в глаза. – Это она. Та девушка, которую я вижу во сне. Но я не знал, та ли она, которую моя жена назвала Сагой. Поэтому я тебя и спросил об этом, вот так, в упор. С самого начала я точно знал, что ты мне врешь…
Рульфо заморгал. Отвел взгляд от мрачного лица Бальестероса и долго хранил молчание. Бальестерос ждал. Наконец Рульфо произнес:
– Послушайте, оставим это как есть. Уходите отсюда и закройте дверь. Разве вы не помните, что сами мне сказали?.. Странные дела, в которые не нужно входить, не нужно соваться… Вот и не входите. Оставьте все это, пока еще не поздно.
– Не хочу, – ответил Бальестерос, тронутый словами Рульфо, но абсолютно твердо. – Я замешан в это так же, как и ты… Они… они
Мгновенье они мерились взглядом, высматривая страх в глазах собеседника.
– Да вы не поверите и малой части того, что я расскажу, – сказал Рульфо.
– И почему ты так в этом уверен? – Бальестерос пошарил в кармане пиджака и вынул пачку сигарет. И бросил в руки Рульфо, а вслед полетела зажигалка. – Может, тебя ждет сюрприз. Ты даже не представляешь, как изменился за последнее время доктор Бальестерос…
Когда его выписали, она уже была в сознании. Бальестерос подтвердил, что оба пациента ему давно знакомы, поскольку приходили к нему на прием, что оба злоупотребляют алкоголем и наркотиками, и представил соответствующие справки. Она – иммигрантка из Венгрии, сказал он, но ее документы должным образом оформляются. Теперь остается только ждать, когда она тоже поправится.
Доктор пристально следил за ее состоянием и дал знать Рульфо, когда ее перевели из реанимации в обычную палату под наблюдение. Рульфо застал ее в постели, абсолютно неподвижной, как и в прошлый раз. Единственное отличие заключалось в том, что глаза ее теперь были открыты. Молчание окружало ее тело, как нимб голову святого. Он подошел, заглянул ей в глаза и понял, что и они тоже молчат: черные и немые, словно трупы самих себя, они глядели в потолок. Жидкость из подвешенной капельницы медленно капала в ее кровь. Медицина поддерживала ее жизнь под домашним арестом.
– Ракель, – прошептал он.
Это имя отозвалось болью во рту, как холодная вода, попавшая в дупло зуба. Она ничем не показала, что слышит его.
– Она не хочет ни есть, ни пить, ни говорить, – сообщила медсестра.
Он попросил разрешения остаться подле девушки. Посетители не допускались в эту палату, но снова вмешался Бальестерос, и Рульфо позволили проводить в кресле рядом с ней день и ночь. Больше всего ему хотелось ухаживать за ней: он помогал ее мыть, раз за разом настаивал на том, чтобы она попробовала еду, не спал, пока не убеждался в том, что она уснула. Через два дня он впервые увидел ее улыбку. Ухаживающие за ней медсестры обрадовались и сказали, что это, возможно, благодаря «неусыпной заботе этого сеньора». Когда их оставили наедине, она повернулась к Рульфо, не переставая улыбаться.
– Убей меня, – сказала она.
В ответ Рульфо наклонился и легким поцелуем коснулся ее пересохших губ. Она взглянула на него. Во взгляде ее была лишь пустошь ненависти, причем такой бездонной, что он почувствовал себя беззащитным. И понял, что прежняя Ракель исчезла навсегда, ее больше нет.
Бальестерос навещал их почти каждый день. Он лично следил за медицинскими показателями состояния девушки и всегда находил несколько минут, чтобы поговорить. Они знали, что могут совершенно свободно говорить в такие минуты, но Рульфо уже объяснил ей, что Бальестеросу «все известно» и что единственное, чего он хочет, – это «помочь им». Она это обстоятельство важным не считала. Она все еще отказывалась от еды, двигалась, как кукла, отвечала односложно.
Через четыре дня после выписки Рульфо Бальестерос вызвал его на приватный разговор:
