Дама номер 13 полностью

Он кивнул и взял трубку. Ему довольно часто звонили из клиники, чтобы обсудить состояние то одного, то другого его пациента, если по какой-то причине человек оказывался на больничной койке. Как бы то ни было, он был благодарен Техере за эту передышку: она даст возможность не думать о той тьме, что его окружает.

Но через пару секунд Бальестерос понял, что кардинально ошибся.

Это и был голос той самой тьмы.

Лес был сном.

Море – бодрствованием.

Эта странная двойная уверенность преследовала его уже в течение какого-то времени. Когда он спал, когда погружался в бессознательное состояние, все оказывалось спокойным и полным теней. Словно он стоит посреди непроходимого леса. Но, проснувшись, он чувствовал себя словно на поверхности моря – сходство было бы совсем полным, если бы не отсутствие воды: дыхание волн, свет, покачивание, невесомость тела. И настал миг, когда свет стал памятью.

И пронзил его.

По иронии судьбы этот миг пришелся как раз на то мгновенье, когда Капаррóс (имя, которое значилось на одном из многих прямоугольных бейджиков, мелькавших над ним) сказал Техере (еще одно такое имя) что-то вроде «Ему лучше». И, услыхав эту реплику, он чуть не рассмеялся, потому что сегодняшний день был первым, когда он действительно почувствовал себя плохо.

– Расскажите нам о своем последнем воспоминании.

– Вот эта больница.

– А до того, как попали сюда?

– Мой дом.

– Где вы проживаете?

– Улица Ломонтано, дом номер четыре, четвертый этаж, левая дверь.

– Хорошо, – сказали ему, – очень хорошо.

А потом он обнаружил, что все идет тем же абсурдным путем: на следующий день он чувствовал себя гораздо хуже, а Капаррóс и Техера сообщили ему, что завтра его выпишут; еще через день его состояние «полностью пришло в норму», он же ощущал себя с головой погруженным в жуткий кошмар воспоминаний. И он осознал, что Капаррóс и Техера – которые были для него уже не Бейджиками, а Лицами, вернее, Врачами – видели перед собой пламя, и это пламя говорило и отвечало на вопросы, что и заставляло их думать, что не происходит ничего страшного. Но они не замечали человека, который пылает изнутри.

Он отбивался от вопросов, формулируя свои. Ему ответили, что он помещен в одну из мадридских государственных клиник. Сообщили, что сегодня четвертое ноября и что почти трое суток он провел в коме. Рассказали и о том, кто его нашел – водитель грузовика, по пути домой после развоза товаров, – и что парень, заметив тело, валявшееся в придорожной канаве одного из второстепенных шоссе возле того самого заброшенного склада, позвонил в полицию, а полицейские вызвали скорую. Предварительный диагноз – алкогольная кома.

Ему выдали почти всю информацию, но не то, что было для него важнее всего. Пришлось об этом спросить самому.

Техера, дежуривший в то воскресенье, согласно кивнул. Это был совсем молодой доктор – смуглая кожа, густые курчавые волосы. Была у него такая склонность – складывать розовые губы трубочкой, когда он что-то подтверждал.

– Да, был рядом с вами еще один человек, тоже без сознания. Женщина. Кто она – мы не знаем. Документов при ней не было, и она до сих пор в коме.

взглянул на нее

– Можете мне ее описать?

– К сожалению, нет, я ее не видел. Она в реанимации, ею занимаются другие специалисты. Мы полагали, что вы сможете сказать нам, кто она такая…

– Мне нужно ее увидеть, – произнес он, сглатывая слюну.

– Увидите.

Он подумал, что вариантов два. Его заверили, что она не ранена, но это ни о чем не говорило. Может статься, что все то, что, по его мнению, произошло с Сусаной, было неправдой (и он молился, чтобы так и было). Второе виделось ему менее вероятным. Зачем бы им оставлять в живых Ракель, если было совершенно ясно, что они сгорали от желания растерзать ее на куски?

Нет, эта женщина не может быть Ракелью. Это абсурдно. И жестоко. Лучше бы она была мертва.

Взглянул на нее.

Она лежала неподвижно, прикованная к постели зондами, капельницами и проводами. Глаза были закрыты. Он сразу же узнал ее.

– Вы ее знаете? – спросил Техера.

– Нет.

И ему подумалось, что после всего пережитого это было правдой.

В понедельник утром Мерче, сестричка с длиннющими ресницами (всех медсестер он знал по именам, а врачей – только по фамилии), сообщила ему, что его переводят в другое место – более спокойное, чем палата интенсивной терапии. Мускулистый санитар с плоским и круглым, как лунный диск, лицом катил его кресло с осторожностью шофера лимузина. Новая его палата, расположенная на другом этаже, была очень уютной – настолько, насколько вообще может быть уютной больничная палата: узкая кровать, тумбочка и окно с откидной фрамугой, небо в которой напоминало живописное полотно в раме, изображающее грозу. Наступившая тишина способствовала тому, что он сразу же провалился в пучину тяжелого сна, пробуждался от которого почти что крича, потому что снилась ему змея: своим языком она выводила на его лице стих Хуана де ла Круса и разворачивала свои маслянистые кольца, стремясь проскользнуть в пустую глазницу

«Хватит. Пердеж мозгов».