– Козел, конечно. Не стесняйтесь, скажите это. Я это заслужил. Нехорошо шутить на тему здоровья людей. Правда в том, что состояние этой сеньориты за последние часы не изменилось… Возможно, даже имело место небольшое улучшение: она, кажется, начала реагировать на стимулы. А теперь, с вашего позволения, этот козел снова задаст вам вопрос: кто эта женщина и откуда вы ее знаете?
– Я уже сказал вам, что…
– Понятно. Вижу, что я напрасно трачу время.
Бальестерос резко поднялся, неожиданно ловко для такого грузного тела, и вышел из палаты, ни слова не говоря. Рульфо с облегчением вздохнул. Ему было неприятно, что он рассердил доктора, но так, по крайней мере, он сможет избежать вопросов. В миллион раз лучше вытерпеть его негодование, чем нести груз ответственности за все то, что может с ним случиться, если он проговорится.
– Прощайте, доктор, – сказал он. – Приятно было повидаться.
В горле стоял твердый ком. Снова он один, но теперь уж не возьмет на душу грех – вовлекать в эту историю других людей. Опустил голову на подушку, хорошо понимая, что уснуть этой ночью ему не удастся. Но тут, всего минуту спустя после того, как ушел, Бальестерос опять появился в палате, закрыл за собой дверь и подошел к постели. Судя по всему, он нервничал.
– Решил удостовериться, что нас никто не побеспокоит. А теперь наконец скажите мне правду… Эта женщина – Сага?
Рульфо уставился на него в полной растерянности.
Смерти не было. Была могила.
Все те, кто за ней ухаживал, кто сновал туда и обратно, снимая показания приборов, записывая цифры, исследуя ее тело с помощью чувствительных приборов или просто поднимая ей веки, чтобы осветить зрачки, полагали, что она не слышит и ничего не чувствует. Они говорили о коме и сотрясении мозга; ее подвергали этим бесконечным пыткам, которые, во имя человеколюбия, применимы в медицине: вводили в ее горло зонды, касались ее роговых оболочек марлей, стучали по ее суставам резиновыми молотками.
Вины на них не было. Откуда они могли знать, что она жива, в сознании и настороже под этой могильной плитой бренного тела? Они всего лишь люди – врачи, медсестры, ассистенты… Люди, верящие во все то, во что верят обычные люди: что если ад и существует, то, чтобы туда попасть, нужно сперва умереть.
Нет, она не могла их винить, даже несмотря на то что порой (и гораздо чаще, чем ей того хотелось бы) чувствовала себя способной удушить их собственными руками. Ее бессильная и далекая ярость обращалась на них, и на прибор, который считал удары ее сердца, и на беспощадный свет, проникавший сквозь веки, и на воздух, и на саму жизнь вокруг нее, как на некую жестокую издевку.
Она даже не сходила с ума – находилась в здравом рассудке под покровом безумия: с широко открытыми глазами при опущенных веках, крича в полной тишине, извиваясь всем телом при неподвижных мускулах, абсурдно живая внутри трупа.
– Вижу больницу. Вижу самого себя – я иду по коридорам. Но больница кажется пустой. Тогда появляется звук: какое-то эхо, какой-то шепот вдали. Я оборачиваюсь и вижу со спины медсестру…
Здесь он останавливается. Не хочет говорить (потому что не думает, что это имеет значение в данном контексте), что медсестра голая, и что ему кажется, что он узнал изящную смуглую фигурку Аны, и что это его жутко заводит, но она внезапно поворачивается к нему, и он видит, что это не Ана: он самым жестоким образом ошибся, потому что,
в действительности,
– Я понимаю, что это моя жена. Она на меня смотрит.
Взгляд ее напоминает ему тот, которым жена глядела на него в те ужасные секунды, сидя в искореженной машине. Но во сне она не искалечена. У нее распущенные волосы красновато-каштанового оттенка, такие как были при жизни. Но есть что-то еще, кроме ее взгляда или волос, – это почти физическое ощущение того, что Хулия здесь, стоит прямо перед ним, и что с ней не произошло ничего плохого. Она не умерла, и он может коснуться ее, поцеловать, прижать к груди. И Хулия начинает говорить.
«Осторожнее с Сагой», – говорит она мне…
Я спрашиваю ее, что или кто зовется Сагой, но она не отвечает. Я вижу, как она поднимает руку и на что-то показывает.
А когда я оборачиваюсь, там всегда вы.
– Вы?
– Да. Вы и… эта девушка.
Он видит их обоих в темноте. Девушка очень красива, гораздо красивее, чем Хулия или Ана; Бальестерос полагает, что он в жизни не видел такого гармоничного и желанного тела. Но все исчезает, как только он заглядывает ей в глаза. В этих глазах нет юности, нет ни красоты, ни нежности – только скопление тысяч лет, некий свет – такой же древний, как свет звезд. Глаза ее печальны и ужасны.
