внизу, на расстоянии семи этажей
«Что же это за… человек, что обладает таким… хладнокровием?.. Как же можно так притвориться?..»
– Ракель!..
Окно было распахнуто, белые занавески колыхались, словно платочки, посылая последнее «прости».
Внизу, на расстоянии семи этажей, сломанной куклой лежала на тротуаре девушка.
– Мне нужно спуститься, – пробормотал наконец Бальестерос, отходя от окна. Он хотел добавить: «Может, смогу чем-то помочь», но не сказал – показалось слишком нелепым.
На улице вокруг тела собиралась толпа. Сбегались со всех сторон. Смотрели вверх, показывали пальцами. Синела сквозь толпу и форма полицейского.
Гораздо позже, вспоминая те минуты, Рульфо едва ли мог припомнить что-нибудь, кроме потока бессвязных ощущений (холодный утренний воздух, небо цвета индиго, твердость подоконника, на который он опирался, прямоугольник тротуара, словно длинная могильная плита из гранита, какой-то прохожий в красном), и посреди всего этого – четкий образ Беатрис: она, разбившись, лежит на улице, но это каждый раз она, всегда она – женщина, которую он любил, единственная, которую он по-настоящему любил.
В это мгновение он и понял, что только пытался воскресить Беатрис: ее заменяла то Ракель, то Сусана. Вот в чем причина его «хороших» поступков. Все эти последние дни в больнице, такие изматывающие, были частью этого желания отдать долг. Он не был влюблен в Ракель, и это стало ясно в одно мгновение, это знание сверкнуло перед глазами яркой вспышкой. Он получал с ней такое наслаждение, какого не испытал ни с одной другой женщиной, и он до глубины души ей сочувствовал, но ни то ни другое не было любовью.
Черт его знает, что это такое было, но вовсе не любовь. С Сусаной повторилось то же самое. А любил он только раз – Беатрис Даггер. Беатрис тоже умерла, но вдалеке от него, невидимая, недостижимая, и он неосознанно пытался избыть свою вину за эту удаленность, оберегая этих двух женщин. И первой его неудачей стала Сусана.
Теперь он созерцал тротуар, на котором лежало его второе и последнее поражение.
Для Бальестероса это путешествие на лифте с седьмого этажа до первого было сошествием в ад.
Внутренний голос повторял, что ему не в чем себя винить, но этот голос сам прекрасно понимал, что слова его – не более чем жалкое утешение. Виноват? Нет, конечно нет, он ее не убивал. Тем не менее в каком-то смысле он виновен – так же, как виновен в гибели Хулии. И теперь он вновь видел себя внутри пропахшей кровью дымящейся искореженной машины, глядящим на свою жертву. И думал о том, что вся его жизнь – это череда тайных преступлений. Он предавал своих пациентов, внушая им ложные надежды. Предавал память Хулии каждый раз, когда заглядывался на Ану. А теперь вот он предал доверие этого человека (который, несмотря ни на что, решился разделить с ним свои страдания), не говоря уже об этой незнакомой девушке.
«Виновен. Конечно виновен. Неужели ты ждал чего-то другого?»
Тем не менее поездка в лифте позволила ему немного успокоиться и вновь надеть маску самоотверженного врача. Когда он вышел из лифта в вестибюль, а оттуда в лучезарный и холодный осенний день, следов жутких воспоминаний на его лице уже не оставалось. Он снова стал инструментом, всегда готовым оказать помощь.
На тротуаре толпа уже образовала небольшой тесный круг; пришедшие последними поднимались на цыпочки. Бальестерос с особой силой презирал индивидуумов с нездоровыми наклонностями, весьма далекими от сочувствия или резонов гуманитарной помощи: они вели себя как коллекционеры образов вывалившихся внутренностей, размазанных мозгов и продырявленных выстрелами или разбитых человеческих лиц. С подобными людьми он обычно не церемонился. И полагал, что такая позиция соответствует его профессии, поскольку в разрушениях смерти он лично не видел ничего, кроме страшного прижизненного страдания.
– Разойдитесь, пожалуйста, я врач.
И тут он обратил внимание на царившую вокруг тишину.
Это было ненормально. При такого рода происшествиях – ему это было хорошо известно – ни один из свидетелей не мог удержаться от комментария, обращенного хотя бы к стоявшим рядом, не мог не произнести хотя бы нескольких слов, способных слегка разрядить общую напряженность. Но эта толпа зевак больше всего походила на группу каменных изваяний.
С чего бы это? Что там происходит? И почему полицейский, которого он заметил еще из окна, не разгоняет толпу? Доктор уже собрался силой проложить себе дорогу, когда увидел, что стоявший прямо перед ним мужчина, вместо того чтобы продвинуться вперед и обеспечить себе еще лучшую зрительскую позицию ближе к центру, наоборот, выбирается наружу.
И тут, по чудесным геометрическим законам раскрывающегося цветка, кружок любопытных раздался, открыв взору середину.
она
