После секундного замешательства, вызванного этим сюрпризом, доктор двинулся вперед, помогая себе локтями, и наконец увидел полицейского: молодой парень, маленькая, почти налысо выбритая голова под синей фуражкой. Вытаращенными глазами, не отрываясь, глядел он в какую-то точку у своих ног, которая Бальестеросу пока не была видна. Чувствуя, что его начинает трясти, доктор сумел пробраться в первый ряд.
она смотрела
В этот момент он заметил, что полицейский не отгородил место происшествия от зевак.
Желудок его превратился в кусок льда.
Девушка была там: она сидела на тротуаре, тяжело дыша. Ни одной раны, ни одной капли крови. Ничего. Просто девушка, сидящая на тротуаре.
Но и это еще не было самым ужасным.
она смотрела в пол
Самым ужасным была та рана на левом запястье, которую она только что сама себе нанесла зубами. Тот след от укуса, который теперь, на глазах Бальестероса, затягивался с плавностью анемона и гладкостью листа бумаги, не оставляя отметины, словно обратно прокрутили пленку на каком-то безумном органическом монтажном аппарате, который возвращает ее коже и мускулам утерянную целостность…
Она смотрела в пол.
– Я не могу себя убить. И никогда не могла, но до сегодняшнего дня я этого не знала. Филактерия моей татуировки не позволяет. – Она снова взглянула на обоих мужчин, бесстрастно, беспощадно. – Я должна была догадаться, что
Рульфо подумал о возможном сходстве: дикий зверь во время краткой передышки посреди страшной битвы не на жизнь, а на смерть, которую он ведет с другим зверем.
Они сидели в гостиной в квартире Бальестероса. Уже стемнело, и на лицах проступили следы этого утомительного дня. Тем не менее доктор чувствовал себя необыкновенно счастливым. Он казался намного счастливее остальных. И в установившейся тишине он поднял свою огромную руку:
– Пока у меня не вылетело из головы, хочу сообщить вам, что перед вами – новый святой Фома. Не знаю, канонизируют меня или нет, но я самый убежденный святой Фома всей христианской религии… Это вам не хухры-мухры: библейский Фома вкладывал пальцы в язвы, я же своими глазами видел, как они затягиваются… Черт возьми, клянусь чем угодно, но сегодня я собираюсь напиться. Кому еще налить чего-нибудь?
В ответ никто не улыбнулся, но доктор на это и не рассчитывал. Рульфо выбрал виски, и Бальестерос решил поддержать этот выбор. Вообще-то, он практически не пил (бутылка шотландского виски «Чивас Ригал», подарок одного из пациентов, стояла нетронутой), а уж тем более после смерти Хулии, но этот вечер был особенным. Какое значение могут иметь теперь несколько граммов алкоголя, прилипших к твоей печени, когда ты только что убедился в том, что раны могут исчезать, не оставляя следа, колдовство действует, ведьмы существуют, а поэзия, в конце концов, оказывается гораздо более эффективной, чем медицина?
И пока он ходил на кухню за бутылкой и стаканами, он не мог сдержать улыбки, припоминая события этого поистине незабываемого дня.
После того как доктор успокоил свидетелей происшествия, включая полицейского, и сообщил новости Рульфо, он отвез Ракель (ко всему безразличную, вялую) в центр «Скорой помощи», где документально подтвердили то, в чем он и сам уже успел убедиться, поверхностно осмотрев ее: повреждений нет. Коллеги его отказывались верить, что девушка упала с высоты седьмого этажа, поскольку на ее коже не было даже синяка. Бальестерос предпочел не упоминать об укусе на запястье, от которого также не оставалось и следа. К счастью, не многие видели, как после падения она впилась зубами себе в руку, и никто не обратил внимания на великолепие вгоняющей в дрожь стремительной регенерации ее тканей.
Но по возвращении домой его ожидало самое худшее.
