– Прежде всего, нам нужно думать о ней, – сказал Бальестерос. – Это… эта… несчастная женщина, которая подверглась пыткам через своего сына… Посмотри на это таким образом… Так будет понятнее… Проблема в том, что мы не можем…
В конце концов, разве он не сказал им это? Разумеется, да. Теперь он припоминает. Он сказал им, что` их ждет, что` он с ними сделает, если они причинят вред его друзьям. А они ограничились тем, что положили ему руку на головку и почесали за ушком, печально и снисходительно улыбаясь, будто говоря: «Ты всего лишь жалкий щенок, так что можешь даже и не напрягаться по поводу собственной судьбы».
– …мы не можем обратиться в полицию, потому что понятия не имеем, кем или чем являются виновные… Но по мне, это не так важно…
Пока Бальестерос говорил, Рульфо кое-что понял: есть вещи, о которых не нужно раздумывать, им не нужны объяснения, нет у них ни цели, ни смысла, но именно они – важнее всего остального. Циклон. Поэма. Вдруг вспыхнувшая любовь. Месть.
– Мне до лампочки, колдовство это, поэзия или психопатия!.. Самое важное, первоочередное на данный момент – это сделать так, чтобы Ракель…
– Покончим с ними.
– …могла… Что ты сказал?
– Покончим с ними, Эухенио, – повторил Рульфо. Он повернулся к крану, открыл воду и умылся. Затем от рулона, прикрепленного к стене, оторвал бумажное полотенце и вытер лицо.
Бальестерос не сводил с него взгляда:
– С… ними?
– С этими ведьмами. В первую очередь с их главной. Устроим им то, что они заслужили.
Бальестерос сначала открыл рот, затем закрыл. А потом снова открыл:
– Это… Это самая большая глупость, которую мне когда-либо приходилось слышать… Даже еще глупее, чем твое недавнее поведение. Как ты посмотришь, если я помогу тебе бить тарелки? Я предпочел бы это, а не…
– Я знал этого мальчика, – перебил его Рульфо. – Он не был ни поэмой, ни выдумкой. Это был шестилетний малыш. Со светлыми волосами и огромными синими глазами. И он никогда не улыбался.
У Бальестероса вдруг как будто ослабли все мускулы, которые отвечали за живое выражение его лица. Он слушал Рульфо с прикрытыми глазами.
– Сусана была очень хорошая девушка. Какое-то время она была моей невестой и моей лучшей подругой. Потом только подругой. Ее заставили съесть саму себя потому только, что она поехала вслед за мной на этот заброшенный склад, беспокоясь за меня… Странные вещи, не так ли, доктор?.. Вещи, которые нужно оставлять снаружи, – так ты говорил… Но знаешь, иногда эти вещи
Как только Рульфо умолк, Бальестерос, казалось, вышел из глубокого транса:
– Все больше тебя узнаю… Саломон Рульфо, порывистый. Страстный Рульфо. Рыцарь отмщения… Послушай меня, дубина стоеросовая! – И Бальестерос встал прямо перед ним. – Все это нам не по зубам, тебе и мне, а может, и этой бедной девушке тоже!.. Ладно, может, относительно нее я ошибаюсь. Возможно, она привыкла к зрелищу неразрушаемых органических тканей, но я-то нет, и ты тоже… Назови это поэзией, колдовством или квантовой физикой, но все это превышает возможности моего скромного понимания врача общей практики… Так что даже если я соглашусь, что ты прав… И не подумай, что я ставлю тебе в упрек это чувство… Если бы с кем-то из моих детей… – Он остановился, не слишком хорошо зная, как продолжить. «Кажется, я сегодня перебрал», – подумал он. – В общем, я понимаю и в некоторой степени разделяю твое… Но ведь даже если бы ты мог хоть что-то этим поправить, что ты собираешься делать?.. Купишь пистолет и отправишься с ним в Прованс, в эту усадьбу?.. Что мы будем делать?..
– Есть одна возможность. Я только что о ней вспомнил.
Бальестерос посмотрел ему в глаза:
– Что ты имеешь в виду?
Рульфо собирался что-то сказать, когда раздался крик.
Она знала, что нужно поспать. Но, как и в смерти, в сне ей, видно, тоже было отказано.
В комнате было темно, едва можно было разглядеть очертания мебели. И эта темнота напомнила ей о другом, невыносимом: она вновь увидела своего мальчика запертым в темной комнате, живущим не как человек – как зверек, но тогда он, по крайней мере, был жив, был, по крайней мере, рядом с ней, по крайней мере…
«Не думай больше о нем. Постарайся забыть. Он умер».
