Так что же двигало Марком, когда он писал эти строки? Действительно нежное, светлое чувство? Или страстное желание обладать? Понятно, что столь темпераментному парню требовалась подружка для занятий сексом, но ведь красавчик запросто мог уложить к себе в постель любую молодую актриску. Какие проблемы? Особенно если учесть нравы во время гастролей. Другое дело, что театральные подружки не стали бы в перерывах между любовными утехами восхищаться его умом и талантом, петь ему дифирамбы, а Марку это было необходимо. Недаром от письма веяло тоской, одиночеством, презрением к пьянствующим коллегам, с которыми он вынужден жить бок о бок в одной гостинице. Похоже, они его там здорово достали. Не раз и не два прошлись катком по больному самолюбию.
Влюбленной в него восторженной девчонке — на ее счастье или несчастье — до поры до времени было неизвестно, что в театре богатенького Марка недолюбливают, считают бездарью, блатной сыроежкой и страшно завидуют, как умеют завидовать только собратья по театру. Никто точно ничего не знал, но ходили слухи, что его папаша — член ЦК компартии Молдавии, дружок Леонида Ильича. Кое-кто из злопыхателей уверял, что слухи насчет папаши, скорее всего, распускает сам Марк — этого хлебом не корми, только дай покрасоваться, навести тень на плетень. Но все сходились в том, что, как ни крути, большая мохнатая лапа у Крылова, безусловно, имеется. Артисты с зарплатой восемьдесят рублей и концертной ставкой три рубля не гоняют на «жигулях», не живут в кооперативной квартире на Ленинском и не таскаются с бабами по дорогим ресторанам.
Эти сплетни дошли до Люси значительно позже, через полгода, может, через год после Прибалтики, однако, само собой разумеется, она не поверила злым языкам, клеветавшим на ее прекрасного, талантливого Мара. Стоило посмотреть в его чистые, как небо, глаза, и любые, даже самые неопровержимые факты казались гнусной ложью, наговором неудачников.
Конечно, в ту пору она была полной дурочкой, и если Марк страдал и скучал на прибалтийских гастролях, то она просто умирала без него. Получив письмо, тут же помчалась по лужам в автомат звонить Додику, хотя при других обстоятельствах ни за что не стала бы общаться с этим мерзким типом.
От встречи у метро Додик отказался. Ухмыляясь, процедил в телефон: «Пардон, барышня, я не езжу на метро. Даже не знаю, где оно находится», — и велел ждать его завтра в шесть часов вечера у входа в магазин «Березка».
Как ни замедляла Люся шаг, у нее так и не получилось прийти хоть на минуту позже назначенного времени: притащилась на пять минут раньше! В результате пришлось топтаться у «Березки» целых десять минут. Опаздывающий наверняка специально, Додик и место для встречи тоже выбрал нарочно, чтобы лишний раз унизить и поиздеваться: не очень-то приятно прогуливаться возле магазина, куда тебе путь заказан. Тут отоваривались продуктами иностранцы и те, кто работал за границей — дипломаты, внешторговцы и разные другие, в общем, все, у кого есть валюта и бесполосые чеки. Так рассказывал Марк. Еще он говорил, что при желании эти чеки можно купить, но торгуют ими дорого, не всякому по карману, и нелегально.
Скрипучий голос, от которого Люся вздрогнула, окликнул ее, когда она уже перепугалась, что Додик не явится совсем и поездка к Марку не состоится: на авиабилет до Риги она наскребла, а дальше-то что? Вдруг у Марка тоже нет денег?
— Я к вашим услугам, мисс.
— Здравствуйте.
Вместо того чтобы отдать деньги и разойтись в разные стороны, он смерил ее медленным, с ног до головы оценивающим взглядом, растянул лягушачий рот в нахальную улыбку и, кивнув — мол, пошли, — направился к дверям «Березки». Что оставалось делать? Не хватать же его за рукав?
За стеклянными дверями она еле сдержалась, чтобы не ахнуть, впервые в жизни увидев наяву, а не в кино, капиталистический магазин: фирменные коробки конфет, банки с икрой, яркие плитки шоколада, строй бутылок виски, вермута, джина, экспортной водки, разноцветные блоки американских сигарет. Да чего здесь только не было! Прямо глаза разбегались. Среди всех этих запретных яств она совсем стушевалась и, не решившись разгуливать там, где ей не положено, застыла возле кассы.
