Фыркнув от смеха: мать скажет — как припечатает! — Люся подняла воротник, надвинула шапку на брови и решительно возобновила поиски строения номер восемь. Не может же она не выполнить просьбу Мара! Ведь он вчера специально звонил, сказал, что родственники знакомого его приятеля отваливают на историческую родину, срочно распродают все цацки-шмацки, и просил быстренько смотаться к ним на Сретенку. А раз срочно, азартно добавил он, значит, граждане, отъезжающие в Израиль, не будут цепляться за свои бибихи. «Ты, главное, Лю, не стесняйся. Торгуйся до последнего!»
Торговаться у нее никогда особенно не получалось, а сегодня она еще и забыла взять лупу. Как торговаться, если невозможно проверить клеймо на старинном золотом или серебряном изделии?
Где же этот чертов дом? Шмыгающий по дворам замерзший народ отмахивался от нее варежками кто налево, кто направо. Наконец попалась разговорчивая бабка, которая выгуливала мальчика в цигейковой шубке, ковырявшего пластмассовой лопаткой глыбу льда. Авторитетно заявив, что четвертый дом — по другую сторону Сретенки, бабка принялась подробно растолковывать, как туда пройти.
— Бабушка Р-р-раиса Р-р-романовна, ты говор-р-ришь непр-р-равильно, — вдруг подал голос внук. Очевидно, мальчик только что освоил букву «р» и очень этим гордился. — В четвер-р-ртом доме, стр-р-роение восемь, живет мой др-р-руг Андр-р-рей. Пр-р-ройдемте! — скомандовал он и, взяв Люсю за руку, вывел ее через низкую арку в тот двор, откуда она только что пришла.
— Вон он, ваш подъезд! — лопаткой указал малыш. — Дверь скр-р-рипучая откр-р-рыта.
— Спасибо тебе большое.
— На здор-р-ровье!
Из двери нараспашку тянуло ремонтом и кислыми щами. Соскобливших краску и побелку жэковских маляров, видимо, перебросили на другой объект, и они дружно смотались, оставив после себя тучи желто-зеленой трухи, козлы, сломанные мастерки, скребки, палки с ржавыми гвоздями. Вот как хочешь, так и поднимайся на третий этаж!
Не успела она отряхнуться и оглядеться на последнем, третьем этаже, как из ближайшей двери вывалилась тетка с помойным ведром. От неожиданности тетка застыла во всей своей красе: ситцевый халат поверх тренировочного костюма, кроличий треух на пергидролевых кудрях и валенки.
— А-а-а, к евреям на ярмарку?.. Ну, давай, заходи, вторая комната направо. У нее там открыто… Бесценных тебе покупочек! — крикнула тетка уже с лестницы и с хохотом понеслась дальше: — Ха-ха-ха!.. Ой, не могу! Держите меня…
Вторая комната направо в уходящем вдаль коммунальном коридоре выглядела как после бомбежки или землетрясения: треснутые стекла в облупленных рамах, белая пыль штукатурки, рваные дыры в засаленных обоях. В дальнем углу были сложены узлы из застиранных байковых одеялок и вигоневых платков, солдатские котомки и древние советские чемоданы — вполне подходящий реквизит для спектакля о блокаде и эвакуации. Под лампочкой на шнуре, склонив седую голову на бок, похрапывала на табуретке крошечная старушонка. Перед ней на рыжем выщербленном паркете выстроились в ряд сильно б/у кастрюльки, сковородки, суповые тарелки, чугунный утюг… Старуха почесалась во сне, зевнула и проснулась.
— Здравствуйте, Софья Эдуардовна. Я от Лёни Мельника.
— От Лё-ни Мель-ника? — вылупилась хозяйка. Ясно, что ни о каком Мельнике она и слыхом не слыхивала, но это не помешало ей тут же радостно ощерить беззубый рот: — О, если от Лёни, тогда уже выбирайте, что хочете!
Попрощаться сразу было как-то неловко, поэтому Люся медленно прошлась туда-сюда вдоль «прилавка» с утильсырьем и из чистой вежливости приценилась к утюгу.
Старуха подхватила утюг и прижала к груди — вроде она ни за какие деньги не расстанется с ним.
— О! Это раритет! Бесценная вещь! — закатив глаза, сообщила она. Заметив, что покупательница не разделяет ее восторга, задумалась и в сомнении повела плечом под драным самовязом: — Ну, за рубель отдам.
— А сколько стоит ваш китайский поднос с птичками? — уже еле сдерживая смех, поинтересовалась Люся.
— О! Это бесценная вещь! — Коммерсантка опять закатила глаза, а когда снова взглянула на Люсю, пробуравила взглядом насквозь. — Десять?.. Пять?.. Даете три и сразу забираете.
— Нет, спасибо… А вазочка сколько?
— О! Это бесценная вещь!.. Редкое производство. Гусь-Хрустальный!
Конечно, бабка была не промах — изо всех сил старалась сбыть свой помоечный скарб, но Люсе сделалось ее жалко — видно же, в какой нищете человек прожил всю свою долгую жизнь! — и одну «бесценную вещь» она все-таки приобрела. За рубль пятьдесят. Вышла на Сретенку и, отыскав урну, бросила туда завернутую в обрывок «Вечерки» липкую сахарницу под хрусталь.
На троллейбусе ехать не хотелось: с пересадкой, долго, холодно, — таксисты надоели до смерти, и она поймала частника.
— До Ростокина довезете?
— Садитесь.
На заднем сиденье чистеньких «жигулей» с мягкими чехлами и включенной печкой Люся расстегнула дубленку и взглянула на часы. Полшестого? Отлично. Обещала в шесть, в шесть и приедет. Даже раньше. Тут недалеко. По прямой.
