– Его здесь нет, я знаю. Знаю. – Верховная жрица помедлила и продолжила: – Мы в состоянии войны, как вы и догадались. На многих фронтах, из которых лишь один – здесь – касается нас, по крайней мере на сей момент. Однако не думаю, что уже пора обнажить оружие.
– Верховная жрица, мы победим?
– Откуда мне знать? – Она тотчас пожалела о резких словах, увидев, как посерьезнел взгляд ее старого друга. – Риск для нас, – добавила она мягче, – очень велик, такого не было со времен… со времен Харканаса.
Это потрясло жрицу-историка. Но она сдержалась и, глубоко вздохнув, сказала:
– Тогда я буду исполнять свою роль, Верховная жрица. Расскажите мне все, что нужно. Все.
– Для потомков?
– А разве это не мой долг?
– А если не будет никаких потомков? Некому будет оценить, не останется ничего, кроме пепла в настоящем и забвения в будущем? Будете строчить до последнего мига существования?
Теперь ее действительно затрясло.
– А что еще прикажете делать?
– Не знаю. Найди мужчину. Займетесь ужасной любовью.
– Я должна знать, что с нами случилось. Я должна знать, почему Владыка отослал величайшего воина, а потом и сам оставил нас.
– Очень много фронтов. Я уже сказала. Я могу рассказать о намерении – как сама его понимаю, а честно сказать, понимаю не все, – но не о результатах, потому что исход неизвестен никому. И каждый должен сделать все, что может.
– Нет места неудаче?
– Нет.
– А если кто-то проиграет?
– Тогда проиграют все.
– И пепел, забвение – наша судьба?
Верховная жрица отвернулась.
– Увы, не только наша. – За ее спиной жрица ахнула.
Со всех сторон в чашах дрожала вода, и время благодушного обсуждения возможностей истекало. Вероятно, тоже.
– Расскажи мне об искуплении.
– Я мало что знаю, Сегда Травос.
Провидомин фыркнул.
– Бог, известный как Искупитель, ничего не может сказать об искуплении. – Он махнул в сторону отдаленной неподвижной фигуры, стоящей на коленях во впадине. – Она копит силу – я чую запах. Вонь десяти тысяч душ. Что за бог, которому она служит теперь? Он как Павший? Как Увечный?
– Нет, хотя тут многое переплетено. Для последователей Увечного бога добродетелью является порок. Спасение приходит со смертью – через смертные муки. Не нужно стремиться к идеалу духа, и нет вознаграждения за веру.
– А этот?
– Черный, как сам келик. Получить благословение – значит сдаться, отбросить все мысли. Личность растворяется в танце. Всем, кто принимает нектар боли, снится один сон, но это сон забвения. В каком-то смысле это вера в анти-жизнь. Однако не в смерть. Кто рассматривает жизнь как борьбу, обреченную на поражение, для того поражение и становится сутью поклонения. Он ведь Умирающий бог.
– Они славят акт смерти?
– В каком-то смысле, да, если это называть «славят». Больше похоже на рабство. Пожалуй, поклонение как саморазрушение, где любой выбор означает проигрыш.
– И как же это все может спасти смертную душу, Искупитель?
– На этот вопрос я не могу ответить. Но возможно, мы скоро узнаем.
– Ты не веришь, что я способен тебя защитить, – по крайней мере, в этом мы сходимся. Так что, когда я паду, когда проиграю, Умирающий бог обнимет меня, как и тебя. – Он покачал головой. – Я не так уж беспокоюсь о себе. Меня больше пугает то, что вечное умирание может сделать с искуплением – вот уж действительно нечестивый союз.
Искупитель просто кивнул, и Провидомину пришло в голову, что бог, возможно, ни о чем другом не думал. Будущее, запечатанное в судьбе, конец всему, что было, и ничего славного в том, что будет.
Он потер лицо, ощутив, как устал. Здесь, оторванный от тела, от реальной плоти и кости, его дух чувствовал себя истощенным и потрепанным. И все же…
Через мгновение по его шлему, по рукам застучали капли дождя. Он посмотрел на ладонь: дождь был черный, густой, тягучий, как слизь.
С небес капал келик.
Женщина подняла голову, и словно исчезло расстояние между ними. Ее глаза горели медленно пульсирующим, ужасным огнем.
Нижние боги
Как разбитый край беззубой челюсти, появились Гадробийские холмы, закрывая северный горизонт. Глядя на них, Каллор остановился. Конец проклятой долины, бессмысленной качающейся травы. А на северо-западе, где холмы сходят на нет, стоит город.
Его пока не видно. Но скоро…
В неописуемом храме окажется нищий, убогий престол – символ безвкусицы. Перед ним будет корчиться в почтении разбитый дурак, звавшийся когда-то Мунуг – Верховный Жрец печали, Пророк неудачи; перед таким любой король задумается. Каллор криво ухмыльнулся. Да он достоин такого поклонения, и если в конце вырвет его у Увечного бога, так тому и быть.
