Храм – его владение, два десятка согбенных и изуродованных жрецов и жриц – его двор, топчущаяся снаружи толпа поклонников, у которых нет ничего, кроме злосчастья, – его подданные. Задатки великой империи.
Терпение. Ни к чему, понял он, пытаться переманить поклонников Павшего. Не нужно. Боги уже собираются, чтобы сокрушить Увечного глупца раз и навсегда. Каллор был уверен, что на сей раз они добьются успеха. Хотя нет сомнений, что у Павшего в рукаве еще припрятаны уловки; и среди них не последняя – сила самого культа, кормящегося нищетой и страданиями; а эти два состояния будут существовать, пока существуют сами люди.
Каллор зарычал.
– Да какое терпение? Верховный король вступит на свой престол. Тогда можно будет начать… переговоры.
Дипломатом Каллор не был и учиться дипломатии не желал, даже если придется столкнуться с богом лицом к лицу. Будут условия, порой неприятные, и пусть древний ублюдок подавится своим дымом. Увы.
Еще один престол. Который ему совсем не нужен.
Каллор пошел дальше. Сапоги износились. Ветер забил пылью морщины на лице, поры на носу и на лбу; глаза сузились в щелки. Мир приставуч, но он идет дальше. Как всегда было. Как всегда будет.
Еще один престол. Даруджистан.
Давным-давно, в какую-то затерянную эпоху, на этом рваном хребте, возвышающемся над плоской долиной, люди установили громадные камни, растянувшиеся покосившиеся неровной линией на тысячу шагов. Некоторые уже упали, но в остальных Самар Дэв чувствовала воинственную живую силу. Как будто камни собирались стоять на страже вечно, пусть на них уже осели пылью истлевшие кости воздвигших их людей.
Она остановилась утереть пот со лба и посмотрела, как Путник добрался до гребня и, зайдя в тень ближайшего камня, массивного фаллического менгира, прислонился к нему спиной, сложив руки на груди. Это он ее поджидает, конечно, – она явно тормозила всех, и от этого злилась. Она понимала, что ей не хватает маниакальной одержимости, а ее путникам эта одержимость придавала энергию безумцев. Безумцами они и были – она уже давно решила это для себя.
Она скучала по коню, единственному существу, к которому привязалась в этом путешествии. Обычный скакун, просто скакун, нормальный, смертный, с милыми тусклыми глазами, отзывчивый на ласку и любовь.
Она продолжила восхождение по осыпи, ступая между кустами шалфея, – от усталости не обращая внимания на сонных змей и скорпионов, на мохнатых пауков среди заскорузлых переплетенных ветвей.
Топот копыт Погрома сотряс землю и затих на верху склона над головой Самар Дэв. Нахмурясь, она подняла голову.
Взгляд Карсы был, как всегда, бесстрастен; татуировки прятали лицо. Он склонился к шее скакуна и спросил:
– Что, плохо покормили?
– Пошел ты к Худу.
– Почему бы тебе не взобраться на Погрома, ведьма?
Поскольку Карса явно не собирался двигаться с места, ей пришлось обогнуть его, взбираясь наверх, цепляясь за кусты шалфея. Наверху она остановилась, тяжело дыша, и подняла к лицу ладони, вдыхая сладкий запах шалфея. Потом взглянула вверх на тоблакая. В голову приходили разные ответы, один другого злее. Так ничего и не сказав, она вздохнула и отвернулась, ища камень, к которому можно прислониться, – только безучастно отметила, что Путник опустил голову и что-то бормочет сам себе.
На поверхности серого сланца Самар Дэв увидела вырезанные узоры, закрученные вокруг млечных узелков кварца. Понятно, что каждый день на рассвете, когда солнце светит на эту сторону камня, узоры словно закручиваются вокруг сверкающих кристаллов. И для чего все эти усилия? Пожалуй, и боги не знают.
История, поняла Самар Дэв, почти вся потеряна. И неважно, как усердны архивариусы, очевидцы, исследователи – большей части прошлого просто не существует. И она никогда не будет известна. Это понимание словно опустошило ее глубоко внутри, запустило поток стирания памяти – мгновения, воспоминания уносились безвозвратно, навсегда. Самар Дэв кончиком пальца провела по вырезанной в камне змеистой канавке, потом обратно. Кто и когда делал так в последний раз?
