Знаешь, я ведь и из Мадрида удрал совсем не потому, что хотел стать еще более самостоятельным, а потому, что застал Эрнесто с менеджером моего ресторана, Пабло. Я тогда работал официантом в маггловском ресторане. Мы делили с Пабло квартиру на двоих, и у нас даже комната там была всего одна. Собственно, это он взял меня к себе жить, уж не знаю из-за чего постоянно нуждался в деньгах. Он в тот день якобы приболел, а в ресторане свет вырубили из-за жары, мы закрылись на день, и я вернулся домой. Ну и застал их кувыркающимися на моей постели. Представляешь, не на Пабло – на моей. Наверное, Эрни хотел хоть как-то отомстить мне за неприятие. Ну, зрелище то еще – мой менеджер трахает моего брата. В общем, я постоял в дверях, потом призвал свои вещи, сложил их в рюкзак на кухне и удрал. То есть Эрни, конечно, подходил в процессе – он же увидел, как вещи летят, и я ему весь кайф обломал. Пабло-то был магглом. Эрни пришлось на него Обливиэйт накладывать, чары сонные. Я сказал, что мне все равно, но на самом-то деле меня трясло. И я знал, что если я останусь и покажусь в ближайшие дни дома, я еще и матери скажу. Эрнесто тоже завелся, сказал, что назло мне сейчас пойдет и закончит дело. И, наверное, закончил же. – Он снова смеется и переплетает пальцы с моими. Потом серьезнеет: - Я даже не думал, насколько его обидел. Но мне так хотелось быть правильным, достойным, знаешь. Семья с понятиями семейной чести и крестный – настоятель католического монастыря, и вообще у нас, испанцев, чувство чести очень обострено. Мы в этом плане очень черно-белые. Поэтому, когда появился ты, точнее, когда я понял, что к тебе чувствую, я чуть себя со свету не сжил. А потом… ну, когда после Марты, я ведь даже о самоубийстве думал. Это было уже слишком.
Прости, - говорю опять, обнимая. И это так легко говорить, так естественно, как будто слова не имеют значения на самом деле. Как будто я на самом деле ни в чем не виноват, и он это знает, и потому это «прости» - оно самое настоящее, какое я когда-либо говорил.
Я себя за все ел поедом, - продолжает он. – И за то, что к тебе чувствовал, и за то, что ты маггл – что бы мы там ни говорили, что в нашей семье спокойно женятся на магглорожденных, все равно подспудно чувствуешь, что магглы – второй сорт. Ну а потом ты оказался пожирателем… Мама на самом деле дружит с одним, с Игорем Каркаровым.
Я подавляю дрожь, но он успевает почувствовать.
Ты знаешь его?
Да, - говорю это так, что он решает дальше эту тему не развивать.
Макс учится в Дурмштранге…
Я знаю. Собственно, поэтому я к тебе и пришел сегодня.
Я объясняю про Мэри, про то, что ловушка в Лютном может иметь отношение к ее смерти. Отслеживаю малейшую реакцию, но основная эмоция Ромулу чувствуется явно - это печаль.
Макс будто потерял себя после ее смерти… - говорит он наконец. – Ты бы видел, как он искрил всегда, какой был живой! А сейчас – как будто из него кровь выпили и оставили пустую оболочку. Он старается притворяться, когда дома, чтобы не расстраивать Эухению и маму, изображает активность, придумал дуэльный клуб, но я вижу, что происходит на самом деле, я все-таки старше. И я не знаю, как быть… Видишь ли, моя семья тоже кое-что расследовала, и, честно говоря… - Он замолкает и, заметно поколебавшись, продолжает: - я совершил преступление, скрыв кое-что от них. Но я сделал это потому, что не думаю, что смерть Мэри – убийство. Я уверен был тогда и еще больше уверен сейчас, что это самоубийство. Я думаю, просто кто-то воспользовался ее смертью, увидел возможность заманить тебя в ловушку.
Почему ты так думаешь?
Я был у Джорджа. Я знаю, где он живет.
Ромулу выпутывается из моих рук и отходит к полкам в дальнем конце комнаты. Я сразу чувствую холод и сквозняк. Он, вероятно, тоже, потому что поеживается.
Потом он возвращается и в его руках три толстых тетради:
Джордж прячется, потому что боится, что дружки Мэри из Лютного захотят заткнуть ему рот. Он-то их не особо знает, так что в аврорат заявить не может, а вот они его, похоже, знают очень даже хорошо. По крайней мере, сбежал он вовремя, до того, как в их с Мэри квартиру вломились. В общем, он отдал мне ее дневники, и я прочел их от корки до корки. А потом у меня просто духу не хватило отдать их Максу или сказать кому-нибудь еще. Потому что если узнает хоть кто-нибудь из наших, обязательно узнает и Макс. У нас в доме секреты не держатся. Вот, возьми.
Тетради засаленные, дурно пахнущие, но сразу понятно, что очищающие это уже не берут. Надеюсь, она не мастурбировала, сидя на них. Образ не из приятных, конечно.
А Ромулу уже шарит в комоде.
И вот еще, - говорит. – Возьми, пожалуйста, это.
Браслет. Гоблинский. Тот самый, который я видел на нем в нашу первую встречу.
Но это же… он же от твоей матери…
Да. Что бы я там ни говорил, - он хмурится, - это самая дорогая для меня вещь из того, что у меня есть, Северус. Поэтому он должен быть у тебя.
Потеряв дар речи, позволяю закрепить браслет на моем запястье.
