Кошак честно выложил на прилавок злотник, вызвав у продавца еще больший приступ тряски, и мы, усевшись на терпеливо ожидавших нас лошадок, спокойным аллюром убрались из подозрительного места.
6
– Тишан, – позвал меня Машка, когда мы не спеша ехали по вечерним столичным улицам. – Ты что дуешься, как крысюк на пустой амбар?
Я вовсе не дуюсь. Просто непонятно мне кое-что. Какого рожна кошаку вдруг понадобилось лезть в эту лавку? Одежду можно было купить и в более приличном месте. А отмычки ему зачем? Он что, ими пользоваться умеет? Да и пацана этого… Неужели так надо было с ним драться? Да, мне было непонятно. Но что это меняет? Одно радует – книга. Остальное… Наверно, меня не касается.
– Не хотел я светиться в приличных лавках. А воры в полицию не пойдут.
Я искоса глянул на кошака. Он что, мысли читать научился, или опять у меня на лбу все написано?
– А наборчик этот вещь нужная, – продолжал оборотень, – тем более такой. Большая удача, можно сказать.
– Для чего нужная?
– А кинжал воровать ты как собрался? Замки ладошкой открывать будешь?
Вообще-то, я так и собирался сделать, если кому интересно. Любой замок из металла, а с металлом я как-нибудь договорюсь. Но промолчал. Не каждый день Машку на откровенность пробивает. Лишь спросил:
– Ты этими отмычками пользоваться-то умеешь?
Машка оглядел улицу, начавшую заполняться праздной толпой, тополя, свечками стоявшие вдоль домов…
– Умею.
И тишина.
И все на этом? А как же остросюжетная романтика? Детектив по теме? И, конечно же, я спросил:
– С пацаном на фига сцепился?
Машка помрачнел.
– Понимаешь, – удивительно, но оборотень сейчас старался подобрать слова, – тот, кто его учит ночному делу, никогда не скажет главного. Как бы красиво ты не болтал языком, махал ножами, или таскал тонкими пальцами кошельки у прохожих – ты всего лишь падальщик. Ты никому не нужен и тебя не жалко. Ты живешь за счет слабых, больных и бедных. Пока на твоей дороге не встал сильный. Я просто дал пацану урок.
Я улыбнулся.
– Значит, ты тот сильный, который встал на его дороге?
– Да. Как передо мной когда-то. Но в отличие от него, меня не пожалели. Я умер на этой дороге. Вот из-за таких учителей. Которые моими руками гребли жар, навешав романтическую воровскую лапшу на уши. Дураком был.
7
К трактиру мы подъезжали в темноте.
Приближались с опаской, потому что за две улицы услышали доносившийся оттуда шум. Но вскоре стало ясно, что от обычного многоголосого кабацкого гама, он отличается только интенсивностью.
Трактир светился всеми окнами, на улице у коновязи стояли верховые лошади, которым не досталось места на конюшне, из открытых дверей раздавались радостные крики.
Переглянувшись, мы направили было копытных во внутренних двор, где находились проплаченные нами стойла, но служка, выбежавший из веселого заведения, тут же подхватил наших лошадей под уздцы. Мы же, спрыгнув с седел и захватив свертки, протопали в трактир, встретивший нас оживленным гомоном, легким табачным дымом, и отсутствием свободных мест в просторном обеденном зале. Народу было полно. И я бы не сказал, что отирались здесь какие-нибудь забулдыжки или мелкое отребье, желающее убить время за кружкой пива. Взгляд наталкивался на группы наемников, матросов с торговых судов, мелкопоместных дворян. Даже парочка изысканно одетых молодых аристократов, пресыщенных дорогими ресторациями, решила получить новые впечатления в припортовом кабаке. А, может, это были умелые воры, которые, как известно, тоже не прочь нацепить на себя шмотье подороже. Как знать? Зазывно улыбались ярко накрашенные девицы, ходившие с дубовыми жбанами меж столов, а некоторые уже нашли себе местечко на чьих-то коленях.
И… ваганты!
Для них трактирщик расстарался освободить место от столов возле своего буфета, поставил стулья и возбужденно потирал пухлые ладони, предвкушая сегодняшний навар.
Это они что ли, виновники «торжества»?
Двое парней и девушка. У парней глаза уже блестели – наверняка хозяин угостил их чем-то покрепче пива. И, судя по тому, как один из них уверенно взял несколько аккордов на своей лютне, они не первый раз развлекают публику. Парень помоложе тискал в тонких пальцах старую флейту, а девушка сидела, небрежно положив на расправленную юбку маленький бубен.
Я засмотрелся. Она не была красавицей. Не было в ее внешности ни изюминки, ни обаяния. Слегка полноватые и крепкие руки выдавали простое происхождение, или, в лучшем случае, принадлежность к давно обедневшей дворянской семье. Но она разглядывала зал со спокойным интересом, не отводя взгляд от встречных усмешек, не обращая внимания на пьяные подмигивания или на презрительно сморщенные носы размалеванных девиц. Даже не заметил, как мы встретились глазами. Так на меня смотрели Ташка и Сашка, когда были совсем маленькими. Им было абсолютно все равно, как они выглядят, как к ним относятся окружающие – они бесцеремонно заглядывали в твою душу и, рассматривали её со всех сторон, словно спрашивая: а ты кто?
Было такое ощущение, что этот вопрос действительно прозвучал в моей голове. Что это со мной?
