— Значит, она тебя не трогала. Это ты на нее напал, — гостья правильно поняла мое молчание. — И получил, потому что силой ее Хозяйка не обделила, а защищать себя она умеет, — женцина поднялась с пола, огляделась, заметила дракона, который после моих слов не стал больше торчать под одеялом. — А с этим что?
Гай с трудом сел на лавке. Пончик тут же вскочил к нему на колени, и я понял, что угроза миновала. Да, в сущности, ее и не было, это мы в очередной раз себе всё придумали. Нет, надо уходить отсюда. Иначе, чуют мои многострадальные душевные кошки, нас постигнет Фроськина участь.
— Меня зовут Гай. Мы просто хотели отдохнуть в этом доме, — не понял, дракон извиняется что ли? — Мы попали в метель на болотах, и вот этот зверь сломал лапу. Надо было его вылечить. Я приношу извинение и прошу разрешения побыть здесь.
Удивил он меня. Что сказать, удивил. Да и совесть моя тут же подключилась - не слабо так грызанула.
— Серафима, накорми нас, — из угла попросила Фроська. Нормальным, даже каким-то ласковым, голосом. А я с еще большим смятением отметил прозвучавшее «нас». — Все хорошо теперь. Теперь всё будет хорошо.
Серфима зло зыркнула в мою сторону и развернулась на выход.
— Я припасы занесу, — сказал она, не оборачиваясь. — Мать освободите. Уб-богие.
2
Все равно я сел от Фроськи подальше. Между нею и дракончиком. Пусть и наступило у нее очередное просветление, но так мне спокойнее. А еще я Гая прикрывал. Зато ханур купался в восторге и ласке, сидя у малолетней охотницы на руках и благосклонно принимая кусочки домашнего пирога с картошкой и луком. Пирог, выставленный на стол вместе с запеченным в клюквенном соусе рябчиком, коровьем маслицем и душистым киселём приготовленным в том самом чугунке, в котором я надеялся заварить корешки, благоухал домом и уютом, и я тоскливо вспомнил усадьбу. Как мои там?
Девчонку звали Тулька, и без волчьей шубки и высоких меховых унтят она оказалась крепеньким колобком с яркими васильковыми глазками, толстенными русыми косами над ушками и милыми ямочками на румяных щеках. Маленькое подобие сидевшей передо мной статной женщины, с удивительно чистым лицом, с глазами большими, чуть удлиненными и такими же васильковыми. С уверенными движениями крепких, по-мужски сильных рук и внимательным, все подмечающим взглядом.
— Поселение у нас большое, дворов на сотни две потянет, а то и поболе. Матушка первой красавицей была, знахаркой, силами Хозяйки отмеченной, к
Тулька сидела тихохонько, как мышка, осторожно гладила Пончика, стараясь не задеть больную лапу. Фроська, казалось, совсем не слушала рассказа дочери, умильно сложила перед собой заскорузлые ладони и смотрела на внучку не мигая - она опять превратилась в чудище. Хорошо хоть, на этот раз спокойное.
— По селу слухи пошли, — смотрела в стол Серафима, — что мать озлилась на всех и колдовать начала. У кого где несчастье какое случилось, а то и просто на дороге преступился – Фросинья виновата. А уж когда полымя треть домов на селе выжгло, к нам с кольями пришли. Осиновыми.
Наверное, мы - я и Гай - были первыми, кому Серафима рассказывала о своей боли. Спокойно, неторопливо, беззлобно. Словно отчитывалась за прошлое, но не перед нами – перед кем-то ей одной ведомым.
Мне вдруг пришла в голову мысль.
— А храм в селе есть? — как всегда, задним умом понял, что ляпнул не к месту.
Серафима подняла на меня глаза, скривила красивые губы.
— Есть, как не быть, отец Сифий приходом заведует. Только очень он до подношений охоч. За требы скоро золотом просить будет, до того осмелел. Пухнет уже от дармового. Ему матушка была, как дрын посеред дороги. Он тогда ещё хитрозадым подпёском ходил, а сейчас пёс матерый, укусит – полруки отхватит. Он на меня и муженька моего давно камень за пазухой-то держит. Речи у него ко мне благостные, да вижу я, как он злобой заходится, — она тяжело вздохнула. — Мне пятнадцать стукнуло, когда я мать в лес отвезла, на эту вот заимку. Здесь ей легче, она у меня и охотница, да и травы всякие знает.
Я тут же хотел сказануть, что магу в этих болотах не легче, а тяжелее, уже рот открыл. Но закрыл. Фроськина сила здесь подавлена, опасна только для нее, а что она учудит где-нибудь в нормальном месте, никто не знает. Так что пусть тут живет. Это мы залетные, в буквальном смысле, а других сюда, наверно, и калачом не заманишь.
— Серафима, а далеко до вашего села?
Женщина понятливо усмехнулась.
