Паника накрыла драконицу горячей волной, и вместо того, чтобы разумно дернуть прочь, или просто начать орать, привлекая хоть чье-нибудь внимание, она молча смотрела на развернувшееся перед ней избиение. Почему она, вдруг, сорвалась в свару, Линда не поняла, но точно знала – это ее поступок. Только её. Она со всей силы, обеими руками, толкнула Разая и злого крепыша, да так, что оба упали и проехались дорогими камзолами по дорожной пыли! Но тут же разъяренно вскочили, выхватывая оружие.
Все произошло мгновенно. Подельники кинулись к ней с разных сторон. От крепыша Линда сумела отпрыгнуть, но Разай коброй метнулся сбоку, и драконица уже видела острое лезвие вспарывающее кожаную куртку.
Но тут внезапный толчок, она отлетает в сторону, и рядом раздаётся стон.
Тихий, как вздох.
Изящная, украшенная финифтью рукоять торчит из живота бродяжки, он медленно оседает на землю, а Разай машет ладонью в воздухе, будто ожегся обо что-то. И дует на пальцы, затянутые перчаткой. Стылый вечерний воздух начинает дрожать, легкое искристое марево поднимает золотую пыль и еле заметным вихрем окутывает этих двоих.
Линда зачарованно смотрела на падающего ей под ноги человека, не в силах отвести взгляд от черного, искаженного мукой, человеческого лица, от маленькой красивой поделки, торчащей среди грязных обносков и несущей смерть. Глупую, нелепую. Ярость, до сих пор неведомая, сжигающая все преграды, все возведенные стены из правил, обычаев, запретов, разбудила спавшие мертвым сном уголки души и рванула на волю. Больше нет никого, кто бы встал у нее на пути!
От чинары внезапно повеяло черным туманом. Двое подельников Разая удивленно остановились, пялясь на странный, возникший ниоткуда дым, и девушку стоявшую в нем. Стремительно и завораживающе-мягко менялось девичье лицо. Вспыхнули рубиновой россыпью чешуйки на щеках. Потемнели и потянулись вверх уши, зримо затвердев черными витыми рожками. Полыхнули янтарным огнем растекшиеся к вискам глаза. С хрустом расправились за спиной отливающие медью огромные кожистые крылья…
— …ш-шаймур нар-рак (2)… — пролепетал крепыш, белея лицом и выпуская кинжал из ослабевших пальцев. — Ахар! (3)
Один Разай ничего не замечал. Он что-то бормотал себе под нос, потом нагнулся к нищему, резко вырвал оружие, заставив выгнуться от боли смертельно раненого человека, и с неудовольствием сплюнул.
— Чок (4) ты шелудивый! Такой клинок испачкал.
Двое его приятелей попятились, а потом и вовсе рванули назад по пустынной ночной улице. Разай лишь оглянулся на раздавшийся сзади топот, скривился вслед, обтер нож о пыльные нищенские лохмотья и побежал за ними. По сторонам смотреть ему было некогда.
6
Любому, не говоря уже о драконе, было бы ясно, что расплывающееся на рваных тряпках кровавое пятно это смерть. Скорая и мучительная. И помочь здесь, в чужом городе, на чужой земле, ночью, даже дракон не в силах. Да какой она дракон! Название одно…
Колени подогнулись сами, она закрыла лицо ладонями, опускаясь возле бродяги. Почему все, кто ей дорог умирают! Небо! Почему? Девчоночьи плечи затряслись.
— Лаэ, — тихо прошелестело рядом. Линда всем телом подалась к нищему, а он вдруг улыбнулся сухими губами. — Не надо. Я долго живу, мне пора.
Девушку затрясло еще сильнее, и нищий легонько погладил ее руку.
— Если вы будете все время плакать, вы не сумеете исполнить свое предназначение.
Даже в горе женское любопытство неистребимо. А желание быть самой исключительной вечно, как Дар. Линда широко раскрыла заплаканные глаза, в которых еще плескались рубиновые отсветы, и как не было плохо раненому, он, увидев ее обескураженный взгляд, тихо засмеялся.
— О, женщины, вы так предсказуемы. Лаэ, ваше предназначение рожать детей. Это самое высокое предназначение, — резкое движение заставило его снова скривиться, задышать хрипло, часто, и он заторопился, — послушай… послушай меня дочка… когда… когда ты не найдешь то, что хочешь, оглянись… вокруг будет то, что тебе нужно…
Линда мотнула головой, не понимая, а он, еле прохрипев эти слова, с усилием продолжил:
— Когда тебя попросят остаться… знай… уйдешь – предашь двоих… останешься – предашь всех…
Взгляд бродяжки уже блуждал за гранью, лицо застыло, но, вдруг, губы его шевельнулись и человек внятно и спокойно проговорил странным сумеречным голосом, зазвучавшим словно из ниоткуда:
— Когда святыня окажется миражем… две жизни лягут перед тобой на весы: младенца и старца… Выбирать тебе… Помни… ради этого выбора ты появилась на свет.
7
Муфий вышел в прихожую, уселся в накрытое пушистым пледом кресло, взял с ажурного столика книгу, и приготовился ждать. Представляется, ждать было недолго, а развлечься перед очередным нагоняем, который надо устроить племяннику, не помешает.
