— Ещё одна встреча была, — и она подошла к отцу ближе, тоже усмехаясь, но не радуясь ему. — Женщину с ребёнком видела. «Ночной Цветок» выгорел при палящем свете настолько, что и узнать было трудно. Но я узнала. Детская память, она самая прочная. Нищая, безработная и бездомная. В провинциальном сене она бы и не отличалась уже от прочей пожухлой травы. Но как ей было бы там неуютно, в предсказуемом ограниченном пространстве. Пусть и защищённое, но убожество, как и сравнишь с пепельными пустынями под безграничным небосводом. Свобода и простор! Но у неё нет крыльев, и от опасности не улетишь, а она с дочерью. Ребёнок редкий. Светловолосая и зеленоглазая девочка. Она понимает, что за таким ребёнком аристократы будут охотиться. У них же почти не рождаются дети. Кому дарить наследство?
— О ком это ты? — спросил он, ничем не выдавая своей реакции на её рассказ, или же не понимая её.
— Я же не Нэя, — сказала Икринка, — я же не буду тебя ревновать. А о ком я, ты и сам догадался. К чему твои игры в непонимание?
Игры в непонимание? А надо было тут же сказать: «Ах, я мерзавец»? Разве он знал о ребёнке? У Асии был муж, с которым она и прошла обряд зажигания священного для них огня, а что там было потом, чего ему было соваться в дальнейшую жизнь женщины, отвергнувшей его, ничуть не влюблённой в него. Непонятно для чего уступившей, когда могла честно и сразу объявить о наличии жениха. Он дверей не запирал и её не насиловал. Ещё чего! Была нужда так себя ронять в звериное безумие! За бесподобной спиной Гелии всегда теснились и высовывались из-за неё хорошенькие и жадные до чужого добра, лукавые мордочки. А они все были осведомлены о том, насколько это «чужое добро» — простоватое и щедрое недоразумение в их-то понимании. Гелия деньгами сорила, а у «добра» в кармане ничего не оставалось. Асию баловать особо было и не на что. Редкие визиты в «Ночную Лиану», где она пьянела от самой обстановки роскошного на её провинциальный взгляд дворца с прозрачным куполом вместо крыши, да дешёвые платьица, которые Гелия, будь у неё такие, отдавала бы уборщице протирать полы в своей вечно затоптанной и гулко-огромной квартире. Асия словно оправдывала своё имя. Она и была похожа на гибрид земной китаянки и европейки, и мало напоминала круглолицых, глазастых, но грубоватых «троллих» своими экзотическими удлинёнными глазами, узким лицом тончайшей лепки. Воздушная, она была в той идеальной норме, когда лишний килограмм в ту или иную сторону делает женщину или худышкой, или пышкой. Она не могла ни вызывать сильного сексуального притяжения к себе. Она вовсе не оказалась недотрогой, она давно была в перехвате у местных провинциальных ценителей, пока не нашла себе простака-рудокопа. Прирождённая, но нереализованная актриса, она розовела узкими скулами, опуская дивные глаза вниз, боясь ими столкнуться с его глазами. А когда она подняла пушистые реснички, не то чтобы и длинные, но очаровательные, как и вся она сама, — он увидел, сколько жадного интереса у неё к нему и столько обещания… Но это, конечно, на его усмотрение, она себя никому не навязывает. Чапос исполнил своё ремесло как всегда быстро и умело. Через несколько дней «Ночной Цветок» был пересажен в другую почву. Она оказалась чувственной и отзывчивой, но поскольку быстро пристрастилась к вину из «Ночной лианы», то было непонятно, кого она любит, его или своего жениха, упорно не забываемого. Имя рудокопа она произносила, любя его, Рудольфа. И ему надоела любовь на грани бреда. В трезвом же состоянии она становилась вялой и сонной. И впервые он догадался, что яд, растворённый в непристойной бутыли, вызывая привыкание, пленяя красочными иллюзиями, резко усиливая сексуальные переживания, впоследствии ослабляет в человеке жизненную позитивную энергетику, наполняя беспричинной тоской, будто их мифическая Богиня мстила им за своё поругание.
— Я хуже, чем твой жених? — спросил он, поражаясь, что рудокоп с руками, похожими на закопчённые клещи, может составлять ему конкуренцию.
— Нет, — ответила она, — просто он опередил тебя. Он появился тогда, когда я не была никому нужна, и полюбил меня. И я ответила ему. А тебе уже не могу. Не получается.
