Я не подумала отпроситься у отца и объяснить, куда и с кем уезжаю. Я ничего ему о себе не рассказывала. Он, похоже, знал, что у меня есть подруга: видел как-то раз меня выходящей из ее машины. А однажды, вернувшись с работы домой, в коридоре столкнулся с Сергеем. Но лишь вежливо поздоровался и не задал мне после ни единого вопроса. Мы вообще почти не разговаривали. Я сомневалась, что он в принципе помнил, что я учусь в университете. Как оказалось, помнил.
Отец поймал меня в коридоре, когда я уже одевалась. Меня выдала большая сумка. Возьми я свой обычный рюкзак, можно было избежать этого неловкого разговора.
– Не хочешь мне рассказать, куда ты собралась?
– Еду с друзьями за город. – Если не можешь придумать, что соврать, всегда говори правду.
– А как же институт?
– Университет.
– Что? – растерялся отец.
– Я учусь в университете.
– Какая разница? Ты же поняла вопрос. Ты пропустишь занятия?
– Я пропущу занятия.
Отец вздохнул. Мне стало его жаль. Он давно уже не понимал, как со мной общаться. Мама понимала. Она умела крутить мной, как ей вздумается, она видела меня насквозь, а отец нет. Если у нас завязывалась воспитательная беседа, она обычно заканчивалась тем, что отец вздыхал и замолкал, не зная, что еще мне сказать, а я уходила в свою комнату или шла гулять. «Вот и сейчас, – думала я, – он просто уйдет, а я уеду».
– Боюсь, тебе придется отменить поездку и пойти на учебу, – неожиданно сказал отец и добавил тоном, каким прежде со мной не разговаривал: – Я так решил.
Я растерялась. Это было приглашение к конфликту. Но с кем? С отцом? С тем, кого мне всегда было искренне жаль и кого я не воспринимала как своего противника? Может, он и не был моим союзником, скорее, всегда пытался сохранить нейтралитет в болезненном для меня противостоянии с мамой, но и врагом он мне не был. А теперь становился. Я и мысли не допускала, что могу не поехать с Тиной. Однако и ссориться с отцом не хотела.
– Папа, я понимаю твое беспокойство, но у меня отличные оценки. Один пропущенный день ничего не нарушит. Я уеду сегодня, потому что мои друзья едут именно сегодня, в другой день они не смогут забрать меня на машине, а сама я туда не доберусь.
– Почему же ты не отпросилась у меня заранее?
– Потому что я не отпрашивалась у тебя до ухода мамы и не собираюсь делать это сейчас, – выпалила я легко, не успев подумать.
Конечно, не нужно было так говорить. Я никогда не видела папу злым или раздраженным, а сейчас он был не менее раним, чем я, и любое неосторожное слово могло вывести из себя даже такого уравновешенного человека, как он. Да и вообще, можно было найти более подходящую ситуацию для того, чтобы впервые заговорить с отцом о мамином уходе.
Он покраснел. Я испугалась, что сейчас он закричит на меня или, того хуже, влепит мне пощечину. Но он не закричал. И не ударил. Он поступил еще жестче. Он прищурился, как это делала мама, и тихим, но злым голосом вдруг спросил:
– А я смотрю, яблоко от яблони недалеко падает, да, Александра?
Александра – так меня называла мама, когда сердилась. То есть почти всегда.
– Папа, ну зачем ты так? – растерялась я.
– Ты точно такая же, как твоя мать. Точно так же сбегаешь из дома, куда и когда тебе хочется. Делаешь только то, что хочешь. Не считаешься со мной. Действительно, зачем говорить отцу, что ты собираешься где-то шляться со своими друзьями, вместо того чтобы учиться в университете, за который я плачу? Зачем вообще разговаривать со своим неудачником отцом? Ведь твоя мать меня бросила, и ты бы с радостью бросила. Жаль только, что мама сбежала, а тебя с собой не взяла. Оставила мне, словно кукушонка.
– Папа! Остановись! – вскрикнула я.
Он тут же осекся и, похоже, осознав, что наговорил, в ужасе закрыл лицо руками.
Мне стало стыдно. Все это время, пока я заводила новых друзей, занималась сексом, красила губы и сидела в барах на деньги своего отца, ему все еще было больно. Он все еще был одинок, он все еще тяжело переживал ее уход, ее предательство, и во всем мире не было у него никого, кроме него самого. Даже меня у него не было, я была для него чужой и закрытой, всю жизнь воспринимающей его любовь как данность в вечной гонке за материнским одобрением.
Я не обижалась на то, что он мне сказал. Я прекрасно понимала, что это был крик о помощи. Поэтому подошла к нему и обняла. А он обнял меня в ответ сильно-сильно, как никогда раньше не обнимал. Мы стояли так – маленькая я и большой он – в коридоре, около моей сумки, и он повторял дрожащим голосом:
– Прости меня, пожалуйста, прости!
И мне было его так жаль, что я только и смогла ему ответить:
– Все хорошо, папа, все хорошо.
Наконец он успокоился, отпустил меня и, стараясь не смотреть мне в глаза, стыдливо махнул в сторону двери:
– Ладно, иди, только напиши мне сообщение, хорошо? Когда доедешь.
Тина уже ждала в машине. Что-то было не так – это было видно по ее выражению лица. Что-то случилось, но она ни за что мне не расскажет, пока сама не захочет, поэтому я на всякий случай постаралась не слишком надоедать ей разговорами.
