Буфет Боровский искал, можно сказать (и сам, и через «агентов», которым он объяснил, какой именно архитектуры буфет он ищет), по всей Москве. Регулярно наведывался в мебельные комиссионные магазины. В киевские тоже. Проходя по улицам в центре Москвы, он непроизвольно заглядывал вечерами в светящиеся окна первых этажей.
«И однажды, – рассказывал, – увидел “свой” буфет. Вернее, его часть в окне бельэтажа дома вблизи Кузнецкого моста. Приподнялся на цыпочки, стараясь разглядеть… Следующим вечером опять пришел. Потоптался-потоптался и решился позвонить в квартиру. Смущаясь от жуткой неловкости, кое-как объяснил цель своего вторжения: художник, МХАТ, Булгаков, Турбины, буфет… Хозяева прониклись, впустили, предлагали чай, а я стал измерять и рисовать… То, что нужно. Буфет переместился за какое-то, разумеется, вознаграждение во МХАТ, стал “играть” в спектакле. Хозяев я обещал пригласить на премьеру. Уже не помню, сдержал ли обещание. Наверное – сдержал…»
При подготовке «Шарашки» ни одна деталь повседневной и парадной формы дипломатов того времени не осталась вне внимания Боровского, тщательно изучившего все касающиеся формы документы, в том числе, конечно же, основной из них – постановление СНК СССР от 28 мая 1943 года. И всё – ради того, чтобы правильно одеть Иннокентия Володина. В блокноте Давида выписаны детали шинели, мундира (расстояние между пуговицами!), ботинок, пристегивавшихся воротничков…
Работе над «Деревянными конями» посвящен целый блокнот. На его страницах, в числе прочего, – прорисовка всех деталей одежды: холстяного плаща с капюшоном для пьяного Прохора; красного сатинового повойника для бабы Миры; ситцевого платья, «пальтухи», платка, сапог для Милентьевны; старых расплющенных валенок и стеганой телогрейки для Евгении; белых подштанников и ватника для Павла… Давид высчитывал возраст персонажей, помогавший ему быть точнее в подборе для них одежды. Страницы блокнота заполнены перечислением «играющих» в спектакле предметов – от квашенки для замеса теста и ступы для обрушивания зерна до деревянных борон ХIХ века и расписных прялок…
Во время работы над спектаклем «Валентин и Валентина» в 1971 году в «Современнике» Давид попросил замечательного актера Валентина Гафта в одной из мизансцен использовать велосипедный звонок (старый велосипед висел на портале, как в коридоре коммунальных квартир) в качестве звонка дверного. Декорация квартиры была довольно-таки условной, мало похожей на квартиру. Гафт категорически отказывался: «Это же не дверь, а велосипед!»– «А вы позвоните, – вежливо советовал Давид. – Когда входят в дом, звонят». Актер отвечал: «Но это же несерьезно». А Давид гнул свое: «А вы попробуйте, позвоните…»
«Вот интересно! – говорил потом Давид. – Если на сцене вместо двери сколочены три деревянных бруска в виде буквы “П” – в это верят. Но ведь условность. Ведь вещи тоже могут “играть” всевозможные роли. Они отличный материал для метафор». Все дело в разнопонимании природы условности на театре.
Юрий Рост, гостивший в Париже у кинорежиссера Отара Иоселиани, своего друга, рассказывал, как однажды, было это в 1997 году, собрался пойти в «Комеди Франсез» и встретил удивленный взгляд Отара.
«В “Комеди Францез”, – пояснил Рост, – Боровский оформляет спектакль “Месяц в деревне”, который ставит Андрей Смирнов, а костюмы рисовал Борис Заборов».
«Давид – это аргумент, – согласился Иоселиани. – Иди!»
После смерти Давида Отар скажет: «Если и возможно утешение, то лишь при мысли, что Давид Боровский прожил жизнь, наполненную вдохновенным трудом, и имя его отныне будет вписано в плеяду тех, кто внес вклад в современную нашу культуру».
И далее Юрий Рост поведал:
«Боровский был в пиджаке. Он сидел в необыкновенной красоты зрительном зале и смотрел, как ставят свет. Декорации были реалистичны, но в некоторых местах словно не закончены. Открытые участки деревянных конструкций проявляли достоверность условности.
На сцене тем временем Смирнов на чистом французском языке энергично разговаривал с актерами. Они кивали. Потом он пригласил героя и героиню к белой ротонде, посадил их на ступени и попросил осветителя дать на них круглое световое пятно из прожектора-«пушки».
«Ну, – сказал он, подойдя к Боровскому, – как вам?»
«Замечательно! – кивнул Дэвик. – Как на фигурном катании».
Андрей засмеялся: «Извините!» И пошел к актерам.
За десять минут, без знания французского, мягко пользуясь богатством однокоренных русских слов, Давид объяснил, по свидетельству Роста, «восхищенным осветителям, что надо сделать. И они сделали». В афише спектакля потом значилось: «Свет – Давид Боровский и Андрей Смирнов».
