В разговоре с Анатолием Смелянским, состоявшемся летом 2005 года, Боровский назвал основную причину того, что «внутри» для себя он уже «понимал». Причина эта – увиденный в 1971 году в Праге, куда Давид с группой советских художников приехал на знаменитую Квадриеннале и получил золотые медали за «А зори здесь тихие…» и «Час пик», спектакль «Иванов», поставленный Отомаром Крейчей. «Забыть это невозможно, – вспоминал Боровский. – Это гениальное театральное сочинение было по театральному языку потрясающе. И это было так сильно, что возвращаться к этой пьесе… Ну, я просто не мог».
Давид был поражен тем, что он впервые увидел «полифонию, так называемую театральную». «Все время, – рассказывал Боровский Смелянскому (ни Анатолий Миронович, ни Олег Николаевич не видели этого спектакля Крейчи), сцена забегала вперед пьесы, не только я, но все мы открыв рот смотрели на это опережающее действо. Это потрясающе было. На маленькой сцене в тесном, забитом мебелью пространстве (пройти было невозможно), сделанном Йожефом Свободой, Крейча находил такие резервы пластические, когда сиюминутное событие опережалось событием, которое должно последовать за ним…»
И Давид приводил пример из спектакля: когда Иванов у Лебедевых говорил
После первого акта «Иванова», показанного в рамках Квадриеннале, по центральному проходу шел Отомар Крейча. Эмоции Давида, обычно крайне сдержанного в проявлении чувств, вырвали его из крайнего кресла восьмого ряда, и он встал перед Крейчей на колени – на глазах зала, ошеломленного увиденной постановкой и бешено зааплодировавшего поступку Боровского и готового последовать его примеру.
Телефонным разговором Ефремова с Боровским дело не ограничилось. Давид решил отказаться от «Иванова» при личной встрече и объяснить уважаемому им Олегу Николаевичу, почему он так поступает. Приехав в МХТ, он в кабинете Ефремова, назвав предложение Олега Николаевича «замечательным», поведал о том мощном впечатлении, которое оказал на него спектакль Крейчи. «Может быть, – говорил потом Давид, – это было не этично – расхваливать другому режиссеру работу его коллеги, но я не нашел другого способа. Надо отдать ему должное, он сказал: “Да, хорошо, я тебя понимаю”».
Давиду казалось, что просто невозможно сделать «Иванова» по-другому. Он считал, что пусть делают те, кто спектакль Крейчи не видел.
И дальше произошло то, что может произойти только в беседе двух выдающихся творческих личностей. Ефремов, которому, по наблюдению Давида, хотелось выговориться, говорил, говорил, прикуривая одну сигарету от другой, а Боровский не мог сразу встать и уйти.
И вдруг Ефремов сказал, помимо всего прочего,
«В данном случае, – рассказывал Боровский Смелянскому, – это был чисто режиссерский посыл такой. Что вот всегда Чехова бытово делают. Диваны, кушетки, столы, стулья. Да, это мир чеховских усадеб. А трагедия человека – в пространстве, с которым он не может совладать. И у меня что-то такое стукнуло внутри. Я сидел и как-то быстро стал соображать. А потом он произнес фамилию Смоктуновский. И я этого не ожидал и не знал. Смоктуновским тогда все болели. И я не исключение. Я говорю, а что, Смоктуновский будет играть Иванова? Он говорит, ну, да, разве я не говорил? И потом у меня в этом же разговоре всплыла в памяти некая такая заготовка, которую я много-много лет назад придумал. Мне довелось быть поздней осенью в Павловске под Питером. Усадьба сквозь осенний парк. И пейзаж этот, который посчастливилось увидеть, запал в голову. И лежал там, знаешь, как на антресолях. И здесь он вдруг вспомнился сразу».
После продолжительного монолога Олега Николаевича Боровский попросил десять дней на размышление («То есть я не сказал, что могу это делать, но если есть десять дней, то могу ими воспользоваться»). Ефремов согласился. Когда Давид ехал домой, он уже понимал, что знает, как делать. Сделал за четыре дня. Но обговоренные десять дней выждал и только потом позвонил Ефремову, который с большой группой из театра (Смоктуновского, правда, не было) приехал к Боровскому в мастерскую. Давид показал ему набросок. Ефремов видел, что на сцене нет ни одного предмета и спросил: «А как же играть-то?» И Давид стал вовлекать его в идею пустого пространства. «Наша с вами задача, – сказал он, – создать максимальное напряжение настроением. Потому что мы застали героя в разрушенном виде. Это не то, что он во время действия разрушается. Он уже разрушен».
