Давид для первого акта сделал интерьерные декорации типичной дворянской усадьбы со всеми русскими фактурами. Вплоть до оконных шпингалетов. Перед постановкой он побывал в усадьбе Тургенева в Спасском-Лутовинове. Вещи, подчеркивавшие спокойную атмосферу помещичьего деревенского быта, все – из той эпохи: пианино, стол, мебель в холщовых чехлах (чтобы не выгорала знойным летом), клавесин, картина, канделябры…Теплота от дерева, много окон с белыми занавесками, много солнечного света.
Во втором – заброшенная, недостроенная оранжерея, в которой свалено все, что имело отношение к саду, и в которой прятавшиеся от дождя герои пьесы драматически решали свои судьбы.
Гостиная – спокойствие. Полуразвалившаяся оранжерея – не спадающее ни на минуту напряжение.
В заключительном акте Давид совместил усадебную декорацию с оранжерейной, и новое пространство, по определению Виктора Березкина, «обретало сюрреалистический характер». Сразу же, стоило только взглянуть на взаимопроникновение макетов, возникало ощущение приближения катастрофы.
Ксения Рапопорт помнит историю, связанную с ролью Елены Андреевны в чеховском «Дяде Ване». Спектакль в Малом драматическом театре (МДТ) поставил Додин, оформлял Боровский. Рапопорт была в красивом строгом платье и шляпе с полями, закрывавшими лицо. Осветители во время репетиций все время повторяли ей: «Ксения, сядь как-нибудь по-другому, повернись, чтобы тебя было видно!»
«И вот, – рассказывала Рапопорт, – мы играем спектакль в Лондоне. Накануне премьеры Давид Львович вдруг прибегает ко мне в гримерку с возгласом: “Посмотри, какую я тебе шляпу купил на рынке!” И показывает безумной красоты шляпку с огро-о-омными полями. Я говорю: “Но в ней меня вообще не видно будет!” На что Боровский отвечает: “Дурочка, тебя и не должно быть видно до конца спектакля! Просто все знают, что Елена Андреевна красавица. Когда к тебе уже привыкли, ты снимаешь шляпу, и все, что под ней, примут и простят”…»
В Киеве в Театре имени Леси Украинки в спектакле по пьесе Константина Симонова «Четвертый» Давид сочинил для героини, которую играла Надежда Батурина, обыкновенный коричневый костюм с узким вырезом на вороте. Костюм актрисе откровенно не понравился: «Давид, вы, конечно, большой художник, но в дамских нарядах ничего не смыслите!» Он пожал плечами: «Но играть-то вы будете все равно в нем!» Когда же Боровский увидел кислое выражение лица Батуриной в этом костюме, схватил со стола глянцевый журнал «Америка» и со словами «Сейчас я вам это компенсирую» принялся вырезать из ярких иллюстраций остроносые треугольники. Фигурки быстро скручивал в веретено. Через пару часов преподнес героине готовое ожерелье, напоминавшее украшение из полудрагоценных камней.
В центре сценографии Боровского – всегда находится артист. Он не заигрывал с артистами, не сюсюкал с ними, но любил их. Переубедить Давида было сложно, но он слушал и слышал других, не зацикливался на чем-то одном и в том случае, если его в чем-то убеждали, мог отказаться от каких-то непринципиальных для себя вещей.
Когда на пустой сцене в мхатовском «Иванове» появлялся на фоне старого особняка Иванов, все внимание сосредотачивалось на артисте. Сценография Боровского занималась «приращением смыслов». Постепенно – и это не выдумка, реальность – актеры «Таганки» стали прислушиваться к мнению Боровского едва ли не больше, чем к мнению Любимова.
Боровский всегда тонко чувствовал, что артист делает верно, а что неверно. Где врет, где не врет. Куда его надо поставить на сцене, чтобы ему было легче. Говорил об этом на ухо режиссеру. Он исходил из того, что в театре работают и притворяются люди, живущие нынешней жизнью. Это одно из тех искусств, которые нельзя оценить вообще, а только в тот момент, когда оно происходит.
Основательно работать с Ефремовым Давид начал довольно поздно. «Иванов» стал их первой совместной работой. Ефремов, надо сказать, как только его назначили главным режиссером во МХАТ, позвонил Боровскому, договорился о встрече и предложил сделать вместе «Варваров». Олег Николаевич рассказал Давиду, что он уже предварительно продумал обстановку, внешнюю среду, организацию пространства, словом, все практически, что относится к сценографии спектакля, и предложил ему сделать макет. Через несколько дней Боровский отказался от этого предложения. Мотив отказа простой: если все у вас придумано, то художник вам не нужен.
Потом возник «Иванов». Ефремов позвонил Боровскому. Они поговорили. «Внутри, – рассказывал Давид, – я понимал, что не буду это делать. Но сразу отказываться, да еще по телефону, не стал. Это вообще довольно непростая вещь, отказываться от предложения, тем более – ефремовского».
