Одна из экскурсий во Владивостоке была на остров Русский. Это сейчас туда ведет мост, там находится университет, а когда-то на острове была военная территория и нога штатского человека туда не должна была ступать. И тем не менее кто-то из начальства решил, надо полагать «для галочки», именно «команду», приехавшую из Москвы, отправить на встречу с матросами, которые там служат. Гостей посадили на катер, они поплыли, Оренов хотел бросить в воду монетку – «такая красота! – чтобы вернуться сюда», а Лакшин сказал: «Владимир Борисович, не бросайте монетку, может высунуться рука и вам ее вернуть…»
Приплывших привели в огромный клуб. Давид с ужасом вспоминал зал, заполненный наголо обритыми молодыми ребятами, сидевшими в холщовых робах. Гостей посадили на авансцену, и они сидели в полном непонимании: о чем они могут рассказать в этой аудитории? Лакшин стал рассказывать что-то, связанное с «Новым миром», прочел знаменитые стихи Твардовского о возвращении с войны. В зале стоял гул – его никто не слушал. Давид выступать категорически отказался. Татьяна Сельвинская не торопясь рассказала о художниках и была встречена примерно так же, как и Лакшин, – равнодушно.
«Все, – по воспоминаниям Оренова, – пахло провалом, несмотря на сильный состав “команды”.
Спас ситуацию Михаил Левитин, который накануне обсуждал с Ореновым итоги выступления сборной СССР по футболу. Он вдруг встал и сказал: «То, что вы слышали, было предварительными выступлениями, а сейчас слово предоставляется Владимиру Борисовичу Оренову. Он в свое время играл за команду ташкентского “Пахтакора” вместе с игроками будущей сборной и расскажет о своем опыте».
И наступила тишина. Такой тишины зал не знал. Оренов видел, как Лакшин и Боровский чуть не свалились под стол, еле-еле сдерживая бушевавший внутри них хохот.
«Я, – вспоминает Оренов, – пребывал в состоянии полного непонимания: о чем говорить? И стал обсуждать какие-то футбольные темы, которые жутко интересовали, оказывается, аудиторию. Рассказал что-то о своем знакомстве со звездами “Пахтакора” Хадзипанагисом, Аном, Федоровым (Оренов занимался с ними в футбольной школе ташкентской команды. –
После этого выступления встал Левитин и произнес: «Главное мы вам сказали, настала пора с вами прощаться». И эта его реплика была встречена аплодисментами еще более мощными – зал встал, провожая гостей.
А гости, хохоча, уселись в автобус, и их повезли на берег. Сначала они купались в заливчике. Прохладная погода их не остановила. Потом появился повар, расстелил на берегу брезент, расставил необходимые принадлежности и приступил к приготовлению ухи. Давид познакомился с ним – это был главный повар штаба Дальфлота. Давида интересовало буквально все: для чего расстелили брезент, как готовится уха, почему на мясном бульоне, почему именно из таких небольших рыб…
«Он, – вспоминает Владимир Оренов, – расспрашивал неназойливо. Наоборот, расспрашивал, поднимая людей в мнении о себе. А потом мы все ели вкусную уху, все были очень довольны и хохотом вспоминали наше необычное выступление в клубе моряков. Боровский и в Москве при встречах говорил: “Владимир Борисович, а помните, как вы о футболе на острове Русский рассказывали морякам?”…».
Когда Лакшин похвалил повара – «Видишь, как москвичам понравилась твоя уха!», – тот гаркнул в ответ: «Служу Советскому Союзу!» Через день Лакшин повел всех в ресторан, в котором, как он сказал, некогда «кутил Давид Бурлюк» – отведать ухи.
«Изучив меню, – вспоминал Боровский, – мы не обнаружили рыбных блюд. Подошел тоскливый официант. Лакшин спросил: “Братец, а нет ли ухи?” – “Есть. Суп из консервов ‘Сайра’ ”.
Давид рассказывал, как из Владивостока он летел в Москву вместе с Лакшиным. «Почему вдвоем, уже и не вспомню, – говорил он. – Летели долго. Летели в свете восходящего солнца рождающегося дня…
Солнце гналось за нами. Не отставало. Ровный гул моторов. Двигателей. В салоне слабый свет.
Владимир Яковлевич стал рассказывать о последних днях “Нового мира” Твардовского. О загадочном исчезновении из сейфа Твардовского его новой поэмы… О сокрушающем нажиме партийных и литературных инстанций, о борьбе за то, чтобы напечатать “Один день Ивана Денисовича”, о… развязке.
Эта незаживающая рана так саднила и все вновь и вновь возвращала его в угарные события тех дней ошибок и просчетов и вместе с тем радость и упоение в борьбе.
Про разгром журнала и смерть Александра Трифоновича. И все это он горячо рассказывал малознакомому человеку. Так бывает: именно малознакомые, даже чужие люди открываются друг другу. Люди страдающие, пережившие драматические события.
Я жадно слушал и чуть дышал.
Мне этот полет не забыть никогда.
Владимир Яковлевич, конечно же, был человеком безвозвратно исчезнувшей в России культуры первых двух десятилетий ХХ века. Он из той далекой России. России Толстого и Чехова».
