Но Юрий Петрович, пытавшийся с привлечением (ему мерещилось, что он привлекает) одних властных (или околовластных) сил бороться с другими, не преуспел.
Как-то Юрий Петрович сказал: «Я прошел советскую Голгофу». Ничего себе Голгофа?! Как не вспомнить реплику Георгия Товстоногова: «Я хочу и правду о них сказать, и орден за это получить…» Любимов, режиму не противостоявший, а талантливо с ним взаимодействовавший (при Сталине – Сталинская премия, при Хрущеве – звание «Заслуженный артист РСФСР», при Брежневе – орден Трудового Красного Знамени, при Ельцине – звание «Народный артист России», Государственная премия и орден «За заслуги перед Отечеством», при Путине – еще два ордена «За заслуги…»), не власть коммунистическую не любил, а отдельных ее представителей, из-за которых, как он считал, у него и у его театра все беды. Но есть во власти, полагал Юрий Петрович, такие «настоящие коммунисты», которые не только гонителей «Таганки» прищучат и полностью оградят театр от посягательств нижестоящих невежд, но и зажгут перед ним «зеленый свет» на пути к свободе творчества.
Идея фикс Юрия Петровича Любимова – находиться как можно ближе к большим представителям власти, непреодолимое, несмотря ни на какие коллизии, быть «около». В данном случае – около Андропова. Любимова не смущало, что Андропов был шефом КГБ, «палачом (как его называли, в частности Александр Минкин) Будапешта».
Боровскому претили заигрывания с одним из руководителей КПСС. Давид всячески, как только мог, пытался отвадить Любимова от попыток заручиться поддержкой самых главных властителей. Попыток, как полагал Боровский, бессмысленных, поскольку в условиях тотальной слежки, цензуры, наличия армии неплохо оплачиваемых «вертухаев от культуры», призванных с утра до вечера бдеть и не пропускать крамолу (в их понимании) в литературу, кино, на театральные сцены – вообще в мир искусства. На ситуацию эту Давид влиять не мог. Да и не хотел.
Любимов рассказывал, что и Мейерхольд, и Бабель играли с сильными мира сего, «но ведь с ними играть нельзя, а я – нет, никогда»…
«Как только талантливый человек, – говорил художник Борис Жутовский, – вступает во взаимоотношения с властью в поисках успеха в жизни, во-первых, кончается творчество, потому что все силы уходят на борьбу, а во-вторых, начинается торговля, потому что он хочет одно, а они хотят другое. Про искусство можно забыть».
Странное дело, но Любимов не понимал, во-первых, что среди тех, кто тогда в Советском Союзе принимал решения, либералов, готовых дать на откуп любой вид искусства и поступиться железобетонными идеологическими принципами, не было и быть не могло, и, во-вторых, заблуждался, полагая, что по кардинальным вопросам на взгляды того же Андропова (известно, как он проявлял себя по отношению к инакомыслящим и «взбрыкнувшим» было представителям творческой интеллигенции в бытность председателем КГБ) могут повлиять люди из андроповского окружения, профессиональные составители докладов генеральных секретарей, невероятно гордившиеся созданием одной строки или даже одного слова для доклада, время от времени фрондирующие по мелочам и фрондой своей – «районного масштаба» – бравировавшие.
Они-то, стоит заметить, и убедили Любимова в том, что помогут – через Андропова – избавить режиссера и его театр от чиновничьего произвола. Юрий Петрович искренне был уверен, что «Таганку» без него прикроют, без него она не имеет права на существование, и актеры все должны уйти…
Любимов, по мнению Давида Боровского, надеялся, «исходя из таинственных и загадочных отношений с Андроповым, на радужную жизнь».
Свою роль сыграл и миф, столь усердно Любимовым поддерживавшийся, что он и сам со временем в него поверил, – будто бы Юрий Петрович отговорил в свое время детей Андропова, которые якобы хотели работать у него в театре, от того, чтобы они поступали в театральные учебные заведения и обучались актерскому мастерству. (Доводилось даже читать, якобы Андропов сам – границы мифологии резиновые – просил Любимова не принимать его детей на работу в театр). И Андропов – будто бы – звонил Любимову и благодарил его за это и, как говорил Давид Боровский, «вроде бы сделался, таким образом, его “должником”».
«Поступали ко мне в театр детьми, – рассказывал Любимов историю, переходившую из одного интервью в другое, в том числе в беседе с Джоном Глэдом в Вашингтоне в 1986 году. – Только кончили десятилетку (у детей Андропова несколько лет разницы в возрасте, Игорь старше сестры на пять лет, они никак не могли вместе окончить десятилетку: Игорь сделал это в 1959 году, а Ирина – после одиннадцати классов – в 1964 году. –
