Поскольку Шахназаров поведал о последовавшем в момент их беседы звонке Андропову Хрущева («Буквально на моих глазах, – рассказывал Шахназаров, – этот живой, яркий, интересный человек преобразился в солдата, готового выполнить любой приказ командира. Изменился даже голос, в нем появились нотки покорности и послушания), ясно, что разговор тогдашнего секретаря ЦК с работником ЦК происходил до снятия Хрущева в октябре 1964 года. И слово «судьба» применительно к театру, который только-только, представив публике единственный, фактически студенческий спектакль, возник, – натяжка, на мой взгляд. Еще бо`льшая натяжка – характеристика, данная Шахназаровым коллективу, едва проклюнувшемуся сквозь «театральную скорлупу» в предвкушении появления на свет: «диссидентский». Шахназаров фактически сказал, что секретаря ЦК КПСС, возглавлявшего специально созданный под него отдел по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, беспокоила судьба мифического «диссидентского коллектива».
Именно Шахназаров привел Любимова в кабинет секретаря ЦК Андропова, давшего согласие на эту встречу. Было это до 18 мая 1967 года – до момента назначения Андропова в КГБ. «Через некоторое время, – написал Шахназаров в книге, – Юрий Петрович зашел “отчитаться”. У них была “милая” полуторачасовая беседа, он весьма откровенно выложил Андропову все, что думает о партийных чиновниках, ведающих искусством, и, как ему показалось, некоторые крепкие выражения по их адресу покоробили Андропова. Зная манеру Юрия Петровича честить начальство (например, П. Н. Демичева в бытность того министром культуры он не называл иначе как “Ниловной”), я легко представил, как мог отреагировать на подобные вольности наш секретарь, весьма строгий по части этикета. Но на мой тревожный вопрос, не испортил ли Любимов все дело своей несдержанностью, он меня успокоил, ответив, что Андропов, кажется, все понял и обещал помочь, чем сможет».
Через несколько дней Андропов пригласил Шахназарова и сказал, что у него был разговор (Андропов не сообщил, с кем) относительно Любимова. Андропову обещали оставить Любимова в покое при условии, если «Таганка» тоже будет «вести себя более сдержанно, не бунтовать народ и не провоцировать власти». И не важно в этом случае, был у Андропова какой-то разговор с кем-то или же не было такого разговора. Главное – секретарь ЦК КПСС через человека, готового немедленно донести до режиссера суть услышанного, применил простейший трюк с обещанным пряником и угрозой кнута: Любимова оставят в покое, если он не будет провоцировать власти. «Оставить в покое» – понятие в высшей степени расплывчатое, а вот «провокацию» власти с легкостью можно обнаружить в любом жесте, любой фразе режиссера, не говоря уже о предложенном спектакле.
Через некоторое время после первой встречи Андропова с Шахназаровым у Любимова, как это трактует Шахназаров, снова возникли репертуарные проблемы, и он обратился к своему знакомому из ЦК с просьбой устроить еще одно свидание с Андроповым. «Я, – пишет Шахназаров, – рискнул это сделать. Вторая встреча их состоялась, но на сей раз разговор принял нежелательный оборот, и они расстались, хотя не врагами, но и не друзьями. Так вот, сразу после этого я почувствовал резкое изменение в отношении к себе Андропова. Он не бросил мне ни слова упрека, но просто перестал общаться и приглашал к себе других консультантов».
Размышляя над причиной довольно резкой реакции, последовавшей на второе обращение о встрече Андропова с Любимовым, Шахназаров пришел к выводу, что тогда секретарю ЦК был сделан серьезный выговор. «Реприманд», как сказал Шахназаров. По его мнению, последовал он, скорее всего, от Суслова: Андропову было указано, чтобы «он занимался соцстранами и не запускал руки в чужие епархии». «Кстати, это вообще считалось неукоснительным законом в аппарате, – рассказывал Шахназаров. – Секретари ЦК панически боялись, чтобы их не упрекнули в попытках проникнуть в сферы, порученные их коллегам».
Георгию Шахназарову принадлежит весьма нелицеприятная реплика о Юрии Петровиче: «Беспрестанно понося советскую власть, Любимов ни разу не нашел слова благодарности за то, что ему, тогда еще начинающему режиссеру, дали возможность собрать свою труппу, потом “подарили” театр, наконец, специально для него построили прекрасное новое здание. Не убежден, что такими же дарами осыпали бы новатора где-нибудь в “цивилизованной стране”. Словом, чувства благодарности и справедливости явно не входят в набор достоинств Юрия Петровича».
Последними театральными запретами советской власти стали, по словам Сергея Юрского, любимовский «Борис Годунов» на «Таганке», «Самоубийца» в постановке Плучека в Театре сатиры и «Похороны в Калифорнии» – спектакль, поставленный Юрским в театре Моссовета. Произошло это в 1982 году. Тогда же Марк Розовский задумал спектакль о Мейерхольде. Пьесу хотел написать сам Розовский, поставить спектакль, по его задумке, должен был Любимов, а роль Мейерхольда – исполнить Юрский.
