Розовский попросил Юрского съездить на «Таганку» и обговорить все это с Юрием Петровичем. Ничего, понятно, из этой затеи в итоге не вышло, но рассказ Юрского о посещении им этого театра заслуживает того, чтобы поделиться им, поскольку он дополнительно раскрывает тему «Любимов – Андропов».
«Более несвоевременного визита, чем мой визит к Любимову, – вспоминал Юрский, – нельзя придумать. Худрук был один в своем кабинете, все столы, диваны, стулья и даже пол были завалены сотнями экземпляров сегодняшней газеты “Правда” с портретом Андропова. Никогда я не видел Юрия Петровича Любимова в таком возбуждении, как в тот день. Сжатый кулак с портретом был поднят над головой. Любимов не говорил, а кричал. Непрерывно звонил телефон. Он хватал трубку и продолжал кричать. Вешал трубку, набирал номер и снова кричал. Не вспомню и тогда не мог разобрать содержание его монологов, но смысл сводился к тому, что: “Ну, теперь увидим! А вот теперь вы поймете! Теперь они узнают!”… Худрук бегал по кабинету и кричал. Эмоции зашкаливали. Любимову казалось, что перед ним, перед его театром открываются радужные перспективы… Боже, как наивны мы были».
В январе 1984 года, незадолго до дня рождения Владимира Высоцкого, Давиду поздно вечером позвонила жена Анатолия Эфроса Наталья Крымова и попросила, если ему нетрудно, приехать к ним домой по очень важному делу.
«Обычно, – вспоминал Боровский, – в день рождения Володи, 25 января, с невероятным скандальным хвостом, под любые компромиссы, Любимов все-таки добивался права сыграть запрещенный спектакль “Высоцкий”. Пусть не целиком, не как собственно спектакль, а как вечер памяти, где все дозировано: действие в какой-то момент прервется, и Булат Шалвович что-то скажет о Высоцком. Потом спектакль продолжится и опять прервется. Вместо такой-то сцены выйдет Роберт Рождественский и тоже что-то скажет. Это считалось не спектаклем «Высоцкий», а вечером памяти с фрагментами спектакля. Но все равно до последнего момента даже такой вечер всегда находился в подвешенном состоянии. А тут дата приближается, а Любимова нет».
Боровский подъехал к подъезду дома Эфроса на Сретенке. Январь, холодно. Наталья Анатольевна вышла, села в машину, и они стали колесить по бульварам. Крымова сказала: «Скоро 25 января, вы будете пытаться сыграть “Высоцкого”. А Нонна Скегина[5] теперь работает в Управлении культуры Москвы. И ей, как референту, досталась “Таганка”. Поэтому она должна будет приходить на репетиции, вмешиваться в процесс, делать замечания. Ты знаешь, как замечательно мы относимся к Нонне. Надеюсь, ты к ней так же относишься. И не дашь ее обидеть, потому что не по своей воле она будет вынуждена все это делать».
«Ну, конечно, я все понимаю», – ответил Давид. «Тогда я передам ей, чтобы она не боялась к вам идти», – с облегчением вздохнула Крымова. «Наташа, – сказал Боровский, – у нас же не безумцы в театре. А не может Нонна заболеть или уклониться как-то еще?…» «Нет, – ответила Крымова, – так выпало. Она только-только перешла на эту работу и вот под таким катком очутилась».
Давид успокоил ее и задал вопрос, который не мог не задать (он рассказывал, что специально, только с этим вопросом никогда бы не поехал к Крымовой, но тут подсобил случай…): «Наташа, слухи ходят в Москве, что, неровен час, Анатолий Васильевич придет на “Таганку”». «Кто их распространяет?! – воскликнула Крымова. – Конечно, у него на Бронной сложно, ему хочется оттуда бежать. Но на “Таганку” – как это может быть? Все это слухи…» И Давид Львович поверил и на следующий день сказал в театре, что ничего подобного с Анатолием Васильевичем не будет, на «Таганку» он не придет.
Наталью Анатольевну, между тем, еще в декабре 1983 года видели входившей в кабинет руководителя Московского горкома КПСС Виктора Гришина. Кто, впрочем, знает, быть может, она была там по делам, с «Таганкой» никоим образом не связанным…
Перебор, на мой взгляд, приписывать Эфросу демонстрацию «политической мотивированности» своего прихода в Театр на Таганке. Обстановку политизировали власти и – во многом – ближайшее окружение Эфроса. Но если власти только, полагаю, в процессе выработки «решения по “Таганке”» продуманно пришли к тезису «одним ударом – две судьбы» (кто-то из недоброжелателей Любимова сказал, что он бы орден за такое решение дал), то окружение Анатолия Васильевича, наивно полагавшего, что на Таганку он идет к «своим», в «дружескую компанию», так здорово, по его оценкам, принявшую его в 1975 году на «Вишневом саде», радо было просто ударить по Любимову.
Если бы у Эфроса не было в активе сделанного в Театре на Таганке замечательного «Вишневого сада», он, на мой взгляд, в сложившихся для всех стрессовых условиях сюда бы не пошел. А так… В памяти осели успех постановки и более чем нормальный прием актерами.
