Давид Боровский полностью

Несколько странным образом трактует таганские события той поры Сергей Николаевич. «В 1985 году, – пишет он в книге «Театральные люди», – стало окончательно ясно, что жизни для него (Анатолия Эфроса. – А. Г.) на Малой Бронной не будет. Надо уходить… Вариант начальника Главного управления культуры Москвы Валерия Ивановича Шадрина свелся к предложению из двух слов: “Берите ‘Таганку’”. Вот уже два сезона легендарный театр дрейфовал по воле волн без главного режиссера. Новых спектаклей никто не ставил, актеры бегали по халтурам или беспробудно пили. Перспективы возвращения на родину Юрия Петровича Любимова, лишенного советского гражданства и делающего одно заявление безумнее другого, казались почти нереальными. Кто-то должен был взять на себя его обязанности и усмирить таганскую вольницу, чреватую неизбежным закрытием театра. Для этого нужен был режиссер с именем, с опытом и авторитетом. Такова версия начальства. Таился ли в ней иезуитский ход одним ловким приемом расправиться сразу с двумя главными театральными оппозиционерами? Сомневаюсь. Власть была так неуклюжа и так растеряна перед лицом надвигающихся перемен, так стремилась любыми способами погасить очевидный очаг напряженности в центре столицы, что о более дальних последствиях своего маневра, похоже, не задумывалась».

Во-первых, гораздо раньше 1985 года стало ясно, что в Театре на Малой Бронной Анатолий Эфрос больше «не жилец». Во-вторых, каким образом «легендарный» Театр на Таганке мог два сезона «дрейфовать по воле волн без главного режиссера», если Юрия Любимова, не вернувшегося в страну осенью 1983 года, уволили из театра весной 1984-го? В-третьих, гражданства Любимова лишили через несколько месяцев после назначения Эфроса.

Эфрос, надо сказать, приходил советоваться к Ефремову во МХАТ. Вернее, не советоваться даже, а узнать мнение Олега Николаевича. От Ефремова последовало предупреждение – совет, о котором Эфрос рассказал провожавшему его до лифта завлиту МХАТа Анатолию Смелянскому: «Толя, ты же знаешь, актеры – это банда, надо с ними сговориться». Николай Робертович Эрдман в характеристике был деликатнее: «Актеры – как дети: пять минут играют и три часа сутяжничают». Но суть – та же.

Боровский говорил Эфросу: «Поговорите с актерами. Когда они сами позовут, тогда и придете». Эфроса отговаривали— «Не делай этого!» – Михаил Ульянов и Георгий Товстоногов, когда Анатолий Васильевич с ними советовался. Оба прекрасно понимали, перед каким выбором поставили Эфроса.

О неизбежной ловушке предупреждала Эфроса Алла Демидова. Когда только-только появились слухи о предложении Эфросу «взять» Театр на Таганке, она спросила его об этом впрямую. «Нет, нет, Алла, – ответил Эфрос, – мне никто не говорил, что вы!» Потом, когда прошло два месяца и слухи становились все более мощными, с уточнением о том, что Анатолий Васильевич уже побывал у главного московского партийного деятеля Виктора Гришина, Демидова поинтересовалась вновь. И вновь ответ: «Нет, нет, Алла, со мной никто не говорил. А даже если бы и поговорил, я бы сказал (ведь я хитрый), что вначале посоветуюсь с мамой, с бабушкой, с женой, с родственниками, а потом дам ответ».

«Как потом выяснилось, – пишет Алла Демидова, – он тогда уже и согласие дал, и подписал все, что требовалось. Когда все было решено, я с ним говорила опять и предупредила буквально обо всем, что произойдет на “Таганке”, сказала, что все равно будут ждать Любимова. Поговорив с Эфросом очень откровенно, я не пошла на собрание труппы… И несмотря на мою безграничную любовь к Эфросу как к режиссеру, я отказалась участвовать в спектакле “На дне”. Репетиции “На дне” начались в сентябре 1984 года, в первый же рабочий месяц Эфроса на “Таганке”. Готов был спектакль уже в январе 85-го».

Ждать, однако, стали не все. Спустя время большинство актеров «Таганки» забыли о Любимове. Они старательно, работая с полной отдачей, делали новые спектакли, понимая, что публицистические начала для театра уже не годятся, они – вчерашний день, для газет, сохраняли старый репертуар, многое им удавалось, начались поездки за границу, на стороне театра стала мощно и открыто трудиться поддержавшая «Таганку», Эфроса и спектакли пресса, вовсе не исключено, что «заряженная» властями, – только с восклицательными знаками. И Анатолий Васильевич радовался за артистов и театр и открыто говорил: «Я снова счастлив».