В совместной работе – в «нормальной жизни» – Давид отказал Анатолию Васильевичу лишь однажды, когда в 1970-е годы тот задумал поставить «Живой труп» в Театре имени Моссовета. Протасова должен был играть Леонид Марков. Но Боровский хранил память о потрясающем Феде Протасове в исполнении Михаила Романова в Театре имени Леси Украинки, и он не захотел участвовать, точнее – не смог себя заставить. По свидетельству Дмитрия Крымова, отказ Эфроса «почти обидел»: будучи «очень сентиментальным человеком, но такие ностальгические сантименты были ему непонятны». Кодекс приоритетов Боровского не всегда совпадал с представлениями других людей.
«Папа очень переживал уход Боровского, – рассказывал Крымов. – Да и я Давиду не мог простить этого очень долго, вплоть до его смерти. Только когда он умер, и я пришел на его похороны (все-таки это был Боровский), то у гроба его жена меня обняла и сказала: “Дима, прости, но Давид хотел же хорошего!” И это было так страшно! Да, наверное, всех можно понять, но уже откуда-то оттуда, очень “сверху”. У каждого своя правда. Знаю точно, что папа не страдал никакими чрезмерными режиссерскими амбициями».
В то трудное время Дмитрий Крымов, как говорит Саша Боровский, «протянул семье Боровских руку». А после ухода Давида с «Таганки» он очень долго не разговаривал ни с отцом, ни с сыном Боровскими. «Меня всего колотило от этого, – рассказывает Александр Боровский. – Так и хотелось подойти и сказать: “Дим, ты с ума сошел, что ли?” Как-то мы в ресторане столкнулись. Дима отвернулся и прошел мимо. Я в шоке! “Почему?” – говорю. А папа: “Да-а, не обращай внимания”. Папа великий был в этом плане. Думаю, Дима так вел себя из-за того, что папа отговаривал Эфроса, он присутствовал при разговоре, когда папа приезжал. И Дима, полагаю, думал потом, что беда в их дом пришла из-за разговора папы с Анатолием Васильевичем и из-за ухода папы из театра. Он все это связал в один узел и нашел виновного…»
В 1984 году Давид Боровский – поразительная деталь! – не сделал ни одного спектакля. Лондонская эпопея, невозвращение Любимова, приход на «Таганку» Эфроса, вынужденный уход в «Современник» его подкосили. К счастью, ненадолго. В 1985 году Давид «вернулся в строй» – двумя спектаклями в Малом театре («Зыковы» и «Рядовые»), одним во МХАТе («Серебряная свадьба») и одним в «Современнике» («Навеки девятнадцатилетние»).
В «Современнике», куда он перешел, не обошлось без эпиграммы Валентина Гафта. Редкий случай – не язвительной:
В годы учебы в институте Дмитрий Крымов на четвертом курсе (в 1975 году) проходил у Давида Львовича практику. Делал макеты, смотрел, как Боровский делает макеты и рисует. Студент безмерно уважал мастера, от его макетов у него замирало дыхание, а от рисунков («особенно когда я смотрел, как он рисует») возникало ощущение счастья. Делал он их, не отрывая карандаша от бумаги и, по всей видимости, не думая.
Крымов рассказывает, что немногословный Давид Львович объяснил ему, что в театре ни в коем случае нельзя терять чувство юмора. И – главное: поведал, что «образ» в театре, при всей определенности и яркости «про что», не должен затмевать «как» это сделано.
«Когда, – говорит Дмитрий Крымов, запомнивший, как Боровский одной линией, в стиле Татлина 1920-х годов, передавал характер, – смотришь КАК сделан занавес в “Гамлете”, можно забыть гениальное ПРО ЧТО. А ритм досок, из которых сделан каретный сарай в “Дон Жуане”, абсолютно, я уверен, самоценен. И это несмотря на то, что сделать в Мольере сарай, заделанный голубями, – это уже революция. Он мог революционные мысли облекать в абсолютную пластическую форму. Как Микеланджело.
Он научил меня, то есть показал мне самим своим существованием и тем, что я мог довольно близко его “рассматривать”, что художник такого масштаба может работать в театре. И это нужно и театру и художнику.
Он научил меня тому, что в работе есть, работой движут какие-то тайные для всех, но явные для тебя подводные течения, и, не чувствуя их, не надо приниматься за работу. Нельзя делать (вырезать) листочки на дереве, не понимая земли, где оно растет. И вообще, делая листочки, нужно думать не о них, а об этой земле.
Научил еще тому, что так “умно” и витиевато объяснять что-то, как я сейчас, совсем не нужно. А достаточно что-то мычать и подшучивать».
Боровский всегда с радостью работал с Эфросом, вместе они создали несколько знаковых работ, среди которых стоит отметить «Сказки старого Арбата», «Дон Жуан» и «Эшелон». В «Дон Жуане» Эфроса восхитил придуманный Давидом старый, разрушенный самодельный витраж: в центральной стене была пробита дыра вместо окна и вделано в него большое колесо от телеги, в котором между деревянными спицами выставлены цветные стекла, наполовину высыпавшиеся.
