Давид Боровский полностью

Недоверие человека, сразу же, начиная с «Живого», столкнувшегося на «Таганке» с доселе невиданным, объяснимо. К фортелям власти, представленной армией профессиональных запретителей, дураков от искусства, Боровский долго привыкал. Но – так и не привык. Не смог. Невозможно Художнику привыкнуть к действующим вулканам тупости, грязным рекам безграмотности и постоянным проявлениям дурости. «Скольких дураков в своей жизни я встретил – / Мне давно пора уже орден получить», – пел Булат Окуджава о дураках, которые «обожают собираться в стаю».

Любимов занятно объяснял: «Там, на Западе, на постановку отводят семь недель, в лучшем случае восемь. Причем удивляются, когда я говорил: дайте восемь. Они смотрят на меня сразу ошарашенно: зачем? деньги те же, а он просит больше работы?! И у них возникают подозрения: значит, не такой хороший мастер. Я объясняю: видите ли, у меня такой замысел, что мне трудно даже в восемь… Иных я уговорю на два месяца, это максимум. Если попросить больше, вообще сочтут, что я работать не умею.

За два месяца нужно уметь сделать самый сложный спектакль. Со мной заключают контракт, что в течение трех недель я могу менять состав исполнителей, а через три недели я уже не имею права, потому что иначе я поставлю в затруднительное положение тех, кто со мной работает».

«Тут (в России. – А. Г.), – говорил Любимов журналу «Итоги», – тяжело существовать, зато можно оставаться вольным казаком».

А в чем вольница-то? В том, по Любимову, что «захочу репетировать три месяца и буду. На Западе подобный фокус не пройдет. Больше восьми недель никто не даст, как бы при этом тебя ни превозносили».

Привыкнуть к точности, неукоснительному соблюдению пунктов заранее составленного расписания, пунктов, не с потолка взятых, а самых что ни на есть реальных, Давид, похоже, так и не смог и постоянно удивлялся всему, что было связано исключительно с порядком.

Боровский, доведись ему голосовать, двумя руками проголосовал бы за исключение из процесса работы над спектаклем всего, что не имеет никакого отношения к творческим вопросам. Его радовало то, что Любимова, привыкшего дома следить за всем, вплоть до неверно, по его мнению, повязанного галстука у вахтера на служебном входе, раздражало. Раздражало же режиссера наличие заведомо определенных «полочек», по которым «расставляли» всех имеющих отношение к подготовке спектакля. У каждого (каждой группы) – своя роль, свои задачи. Плюс к этому – никаких переработок: интенсивный труд, но «от сих до сих». Мало того, что за всем этим наблюдает бдительная администрация, так еще – не менее бдительные профсоюзы.

Лев Додин так и не смог превратиться в «робота, режиссера-рационалиста» и примириться с жесткими графиками в зарубежных театрах. С двумя, во всяком случае, обстоятельствами, с которыми ему не доводилось сталкиваться «на своем поле».

Первое – оскорблявший его творческую натуру «бухгалтерский» график работы над спектаклем. Если не посекундный, то поминутный – точно. Второе – непоколебимая выверенность рабочего дня всех причастных к выпуску спектакля лиц, в том числе актеров, с которыми дома можно было репетировать сутками, а на Западе… «Они, – возмущался Додин, – могут прерваться на полуслове, потому что настало время обеденного перерыва! В самый интересный момент они делают жест, показывая на часы, – дескать, рабочий день кончился! Как можно творить с оглядкой на циферблат?..»

Боровский, смирившись, понятно, не с первого раза, а постепенно, с раздражавшими его порой, как и Додина с Любимовым, заданными в западноевропейских театрах установками «от сих» «до сих», находил в них полезные для работы над спектаклями моменты, не допускающие присущую для российских театров вольницу и дисциплинирующие всех абсолютно – режиссера, художника, артистов, обслуживающий персонал.

Давид в том, что касалось его епархии, трудился как вол, незамеченным это для рабочих в мастерских не оставалось, и они в случае необходимости забывали о регламенте и пахали ровно столько, сколько нужно было для устранения той или иной проблемы.

Единственное, с чем Давид, как и Додин, не мог согласиться (и не соглашался), так это с превращением театра в конвейер, уничтожающий живую жизнь.

Систему работы театров на Западе Юрий Петрович, поставивший там множество спектаклей, особенно в годы, пришедшиеся на период внезапной (или просчитанной – в данном случае это не имеет никакого значения) эмиграции, так и не познал. Не потому, что не хотел, а потому, что доступной для его восприятия оказалась только надводная часть западного театрального айсберга.

Познал лишь, что там, во-первых, правительство денег театрам не дает, а во-вторых, все, как он говорил, дорого: снять помещение, репетировать, платить актерам. Деньги там, по словам Любимова, «часто против искусства: “Мастера и Маргариту” хотел ставить бродвейский театр с балериной Наталией Макаровой в роли Маргариты, но у них денег не оказалось». Любимов очень хотел снять фильм «Преступление и наказание», но ему «не хватило 40 тысяч фунтов».