Давид Боровский полностью

«Павильон, – делился Юрский своим видением спектакля, – номер в гостинице. Юг, берег моря, лето, очень светло. Но вместе с тем это должен быть Театр. На этот НОМЕР должно ХОТЕТЬСЯ смотреть два с половиной часа. А костюмы? Наши, современные, но ведь не просто же – как будто с улицы – на сцену вышли. Так в чем же фокус? Не знаю!»

«Незнание» отправило Юрского к Боровскому. Сергей Юрьевич боялся, что Давид откажет – слишком, мол, простая для него задача, слишком скучный реализм. А потому поехал к Боровскому вместе с Леонидом Филатовым. «С Леней, – рассказывал Юрский, – мы нанесли визит фантастическому художнику, невероятными решениями сцены которого я восхищался неоднократно. Несколько раз я предлагал ему сотрудничество, но все как-то сроки не совпадали».

Давид, предчувствуя возможность пожить АРТельной жизнью («Артель, – записал он, – первый слог арт (art)»), не только согласился, но и за короткий отрезок времени сделал «изумительный», по определению Юрского, макет, от которого глаз не оторвать. Поразительно точное, как, впрочем, и всегда у Боровского, которому понравилась идея Юрского перенести «Игроков» в наше время, решение сцены. «Счастливым» режиссера сделали балконная дверь, душ вместе с сортиром, выгороженный фанерным закутком в углу, точные пропорции советской роскоши, теплый деревянный пол, приподнятый над сценой.

«Игру в карты» (и здесь – игра и карты, тема для Боровского, можно сказать, сквозная, если не забывать о «Пиковой даме», об «Игроке» с Александром Тителем, о «Русском преферансе» на малой сцене Театра миниатюр в «Эрмитаже» с Владимиром Ореновым) Давид ставил в БДТ с Георгием Товстоноговым, выстроив для двух стариков мраморный дворец, VIP-интернат, в который их отправили разбогатевшие дети и по которому они передвигались в инвалидных креслах-каталках. Ничего общего с переносом «Игроков» Юрского в наше время, хотя время на сцене в БДТ тоже было «нашим».

У Гоголя эпиграф к «Игрокам» – «Дела давно минувших дней» (из «Руслана и Людмилы»). Давид взял эпиграф из «Ревизора»: «На зеркало неча пенять…», его разместили в самом центре декорации так, что зрительный зал отражался в нем.

«В сценографии, – писала театральный критик Ирина Мягкова, – сразу заявлена “игра на понижение”, ибо в таком интерьере нет места ни тайне иррационального, ни кошмару, ни поэзии».

И действительно: какая тайна иррационального, какая поэзия в интерьере-кошмаре, созданном Боровским в убогом номере гостиницы с пятирожковой люстрой (напоминавшую «люстру из венецианского стекла» из фильма «Мимино», изготовленную в Воронеже Артелью имени Клары Цеткин с розничной ценой 37 рублей 46 копеек), желтыми стенами, желтыми покрывалами на двух «объединенных» кроватях, желтыми шторами, сквозь которые время от времени пробиваются звуки курортных радостей – любимые отдыхающими шлягеры, информация о расписании прогулочных катеров. И с телевизором, конечно, изрыгающим иногда сообщения из программ «Время» и «Вести».

Евгений Евстигнеев с блеском сыграл «академика» Михаила Александровича Глова… всего девять раз. 1 марта «АРТель АРТистов» Сергея Юрского проводила его в Англию на операцию на сердце. 4 марта Евстигнеев скончался в лондонской клинике. «Потеря для России и для нас, в частности, – говорил Юрский, – была невосполнимая. В наш точно выверенный спектакль невероятно трудно было ввести кого-нибудь другого. Поэтому я оставил свое режиссерское место в зале и вышел на сцену в роли Глова. В этом составе мы и играли до конца…»

Существует уникальный снимок, сделанный знаменитым фотохудожником Валерием Плотниковым. «Съемки, – рассказывал он, – мы устроили в репетиционном помещении МХАТа, за столом Олега Ефремова. Сережа Юрский был очень щепетильный человек, он не считал, что на этой фотографии должны быть только артисты, он хотел, чтобы там была вся команда его спектакля. И чтобы закольцевать композицию, я попросил Сашу Калягина и художника Давида Боровского – а они оба лысые, с похожими головами – повернуться чуть в профиль и смотреть друг на друга. Между ними во втором ряду Юрский, Тенякова, Маковецкий, Филатов. Как на “Тайной вечере” Леонардо да Винчи. Ну а рядом с Невинным и Евстигнеевым сидят ассистенты режиссера».

Александр Галин – единственный, пожалуй, театральный человек, работавший с Боровским в двух ипостасях. Давид был художником почти всех пьес Галина, поставленных в Москве (и художником его фильма «Фото» – тоже). В шести из них Галин выступал в роли автора, драматурга, а в четырех он был режиссером спектаклей. Тандем Боровский – Галин работал на сценах пяти столичных театров: «Современника» (пять спектаклей), «Ленкома» (два), Малого театра, МХАТа имени Горького и «Et Cetera» (по одному).

Давид с Галиным подружились, и дружба их продолжалась два с лишним десятилетия – до кончины Боровского. Не сомневаюсь в том, что Давида в молодом драматурге привлекала общность судьбы. Галин, вышедший из очень бедной семьи, вынужден был идти работать, потому что, как он говорит, «загибались все без денег».