Встретились же Боровский и Галин и познакомились в начале 1980-х, Галин только начинал, ему было чуть за 30, но в театральных кругах уже было известно о том, что сам Александр Володин, прочитав первую пьесу Галина «Стена», посоветовал ему бросить все и – писать, писать и писать.
Пьеса эта была поставлена 16 лет спустя после ее написания Романом Виктюком в «Современнике» в 1987 году. Галин не исправил в ней ни одного слова.
На предложение Виктюка стать художником спектакля Боровский дал согласие с одним условием – если сумеет придумать, как решить главную для него проблему: сцена должна быть закрыта от зрительного зала стеной. Как у автора. Дело в том, что Галиным в «Стене» был описан некий провинциальный театр, который ставит «производственную» пьесу, то есть очередную советскую муть о передовом рабочем классе.
«Герои этой “производственной” пьесы, строители важного ударного объекта, – рассказывает Александр Галин, – по сюжету живут в гостинице. И вот ставящий эту пьесу главный режиссер, завершив театральный сезон и приступив к репетициям, вдруг решает закрыть сцену четвертой стеной, чтобы актеры, на самом деле поселившись в выстроенной на сцене гостинице, смогли глубже вжиться в свои роли. Режиссер этот был новатором, он горел желанием таким образом добиться от актеров правды существования…»
Галин присутствовал при разговоре Боровского с Виктюком, во время которого Давид заявил, что сцена должна быть запечатана стеной.
«А как играть? – спросил Виктюк. – Сколько зрителей останется в зале минут через двадцать после начала?»
«Это вопрос к автору, – улыбнулся своей неповторимой улыбкой, снимавшей все наносное, тщеславное, Боровский. – Эта пьеса о правде…»
И сцену закрыли фанерной стеной. Зритель на спектакле сидел какое-то время в недоумении, как бы слушая радиопостановку, но когда его нетерпение и желание видеть актера, сопереживать ему доходили до критической точки и он, протестуя, готов был покинуть зал, в стене неожиданно со стороны сцены пробивалась щель и в нее просовывалась голова актера. Потом еще одна щель, и еще… Актеры, тоже не выдержав изоляции, постепенно рушили стену. Потому что нуждались в зрителе. Они тянулись друг к другу, актеры и зрители. Благодаря Боровскому, который воздвиг эту стену, они поняли, как необходимы друг другу.
А началось все у Боровского с Галиным в 1980 году, когда Леонид Хейфец уговорил Давида оформить спектакль «Ретро» в Малом театре. Галин вспоминает, как он пытался фантазировать «под Боровского», гадал, какую же театральную метафору извлечет Давид Львович из его «спокойной» пьесы, заключенной в современную городскую квартиру?
То, что предложил Боровский, поразило автора прежде всего простотой и содержательной силой. Главный герой пьесы, старик, днями сидит один в богатой московской квартире дочери; окна в помещении наглухо зашторены, чтобы дорогая старинная мебель не выгорала от солнца. Иногда старик выходит на балкон, куда прилетает прикормленный им голубь. Он разговаривает с птицей, потому что ему не с кем больше поговорить…
В спектаклях, шедших по этой пьесе по стране, старики в основном говорили с воображаемой птицей, глядя в зрительный зал или в кулисы; где-то герою отвечало голубиное воркование, в одном театре был даже искусно изготовленный механический голубь… Давид Боровский поставил старику табуретку и сделал над ним потолок стеклянным фонарем в высокой мансарде старинного московского дома. Художник придал помещению вид куполообразного храмового строения. Открыв окно-форточку в высокой стеклянной крыше, чтобы покормить птицу, старик невольно тянулся вверх. Он говорил с голубем – и все тянулся к небу, и слова его обращены были одновременно и к самой птице, и к чему-то неизмеримо большему, возможно к Богу, – во всяком случае, к некой тайной силе, к которой он никогда не обращался в течение своей быстро промелькнувшей жизни.
Так по воле Боровского старик переходил в вечность. Это открытое окно в небо, желание человека тянуться к тому, что противоречило убогому сюжету его жизни, с первых же минут настраивало зрителя на главную тему спектакля. А рядом с куполообразным фонарем-потолком соседствовала низко придавленная часть квартиры, где стояла кровать и тяжелая мебель и где жили молодые герои пьесы. Там был свой уровень, своя плотность и своя «высота» человеческих чувств.
«Простое и ясное деление пространства, почти детское представление о том, что такое возвышенное и что такое низменное, – говорит Александр Галин, – поразили меня, потому что именно в этой удивительной простоте была тяга к сути. Эта тяга есть основная черта Боровского».
