«Поразительной» называет Галин и декорацию Боровского к спектаклю «Восточная трибуна», который в «Современнике» тоже ставил Леонид Хейфец. На сцене Давид построил деревянную трибуну заброшенного стадиона – стадиона прошлого, на котором время оставило свою печать и которому суждено было вот-вот исчезнуть, уступив место новому строению. Трибуна, поскрипывая от человеческих шагов и ветра, стояла одиноко в пустоте сцены: за ней не было никаких признаков окружающего стадион города – домов, строек, деревьев… И только одна конструкция высилась над ней – деревянное сооружение, похожее на лагерную караульную вышку. Она тоже скрипела и покачивалась и была как напоминание не только о нашем историческом прошлом, но и вообще о советском бытии. И больше на сцене не было ничего. Боровский обошелся здесь без особых узнаваемых примет быта, так как эта пьеса о куске жизни, бесследно утраченном людьми, и о том, что они, только неожиданно встретившись на трибуне стадиона, где собирались когда-то в молодости, вдруг поняли, что никаких обретений за эти годы в их жизни не произошло, а были одни утраты. Утрату в спектакле нес прежде всего зримый образ созданного Боровским стадиона.
«И вместе с тем, – говорит Александр Галин, – в этой декорации я особенно почувствовал лиризм и тонкую, скажу больше, романтическую душу художника Давида Боровского: сквозь дыры этой его жесткой, деревянной, почти скелетной структуры бывшего городского строения пробивался солнечный свет; постепенно за время действия он переходил в закат, – и была во всем образе старого стадиона печаль, светлая печаль по тому времени, которому и сам художник принадлежал. На “Восточной трибуне” мне вообще многое открылось в том, что такое подлинный театральный художник, живущий в каждой клеточке пространства, которое он создает и на которое тратит душу…»
Спектакль по пьесе Галина «Тамада» во МХАТе имени Горького ставил Кама Гинкас. Боровский, следуя вступительной ремарке пьесы, построил на сцене банкетный зал второразрядного ресторана «Урал», где по сюжету пьесы празднуется свадьба. В созданном им тесном помещении с фальшивым убранством, с выдаваемой за красное дерево фанерной обшивкой стен, уже были и интонация глубокой обездоленности человека, существующего в таком удушливом пространстве, и признаки времени, в котором все поддельно и жизнь людей протекает в бесконечной подмене. Но художник добавил еще одну деталь – огромное зеркало на стене ресторана, отражающее зрительный зал. Повешено оно было под таким углом, что люди на сцене себя в нем не видели. Пьеса эта о судьбе артиста, работающего тамадой на свадьбах. Он веселит своих клиентов на свадьбах, а его жена, тоже бывшая актриса, провожает своих в последний путь в крематории. Это неотражающее героев зеркало было сценическим образом их драмы, драмы потерявших себя людей…
В конце 1990-х годов Давид позвонил Галину и буквально потребовал, чтобы он немедленно приехал в Театр на Таганке. «Это твоя история! Ты должен это видеть!» – несколько раз повторил Боровский.
«Я, – рассказывает Галин, – приехал, он встретил меня у входа и повел в зрительный зал. Публики в зале не было, а в центре его стоял небольшой столик, за которым обычно во время репетиций сидит режиссер. На этот раз за столиком расположились два японца и переводчик. Они смотрели на сцену: там дефилировали полуобнаженные девушки. Оказалось, что японцы отбирают их для работы в азиатских ночных клубах. Это было время тяжелых испытаний нищетой, в том числе и для российского театра, и каждый театр, как мог, искал выход. Японцы арендовали зал “Таганки” для проведения этого отбора. Всё, конечно, можно было объяснить. Однако Театр на Таганке и этот зал были прежде местом высокого гражданского “причащения”. Конкурс по отбору в ночные клубы происходил на сцене легендарного театра, имеющего всенародную и всемирную славу борца с советским тоталитаризмом… Я вдруг почувствовал какое-то движение в конце зала и, обернувшись, увидел в последнем ряду грустного вида женщин. Это были отсеянные и не допущенные к конкурсу, потому что эти женщины, увы, были недостаточно молоды. И тут я понял, что произошло с нами, советскими людьми. Из граждан сверхдержавы мы превратились в “живой товар”, который отбирали те, кому больше повезло, кто выиграл исторический конкурс. Когда я потом писал комедию “Конкурс” и когда сам ставил ее в театре “Et Cetera”, я старался не забывать, что она родилась из чувства горечи и протеста, из чувства потери и сострадания к проигравшим».
