Боровский, привозивший Галину из Парижа щадящую по крепости французскую горчицу («Чтобы она, – говорил, – была единственным его огорчением в жизни!»), был художником этого спектакля. Он опустил в глубине сцены металлический пожарный занавес, как бы развернув к зрителю обратной стороной сцену, запечатанную этим железным занавесом. Действие, повествующее об изнанке жизни, происходило с изнанки сцены. Давид был солидарен с главной идеей пьесы: в конкурсе под названием «жизнь» не должно быть победителей и проигравших; в этом конкурсе приемлема только одна борьба – с собственным несовершенством…
«Память о Боровском, – говорит Галин, – держится у меня прежде всего на нежной любви к этому человеку, а не на наших совместных работах, которым ни он, ни я не придавали большого значения. Он снисходительно, даже покровительственно относился к моим режиссерским опытам, но и я скорее “играл” в режиссуру и никогда не ставил перед собой никаких амбициозных задач».
Из Театра на Таганке, как из любого другого живого театрального организма, уходили многие – актеры (Александр Калягин, Николай Губенко, Иван Дыховичный, Станислав Любшин, Александр Пороховщиков, Александр Филиппенко, Борис Хмельницкий, Леонид Ярмольник…), режиссеры (Сергей Арцибашев, Анатолий Васильев, Михаил Левитин, Юрий Погребничко, Петр Фоменко…). Уходили и по необходимости, и вследствие принятия неожиданных решений, но с отставкой человека такого уровня, как Давид Боровский, «Таганка», конечно же, еще не сталкивалась.
Сначала о его уходе было принято говорить как о событии внезапном. Однако ничего внезапного в поразившем всю театральную Москву уходе Боровского не было. Последнее, третье десятилетие его пребывания на Таганке давало основание прогнозировать это событие. Вот только Юрий Петрович, полагаю, не только не ожидал, что из его «колхоза» может кто-то выйти. И – не кто-то, а – Боровский.
Они проработали друг с другом 32 года – из тех пятидесяти, что судьба отмерила Давиду Львовичу для творчества. 32 – это очень много. Больше половины. В этом аспекте нельзя сравнивать работу Боровского с Любимовым с его совместной деятельностью с другими режиссерами, скажем, с Додиным и Левитиным. Сравнение невозможно, потому что так плотно, как с Юрием Петровичем, Давид не трудился ни с кем. Со всеми остальными, с некоторыми из которых он даже успел подружиться, как с Додиным, сотрудничество продолжалось всего несколько лет и было поставлено несколько спектаклей – цифры, несопоставимые с годами, проведенными вместе с Любимовым, и с количеством спектаклей, поставленных Юрием Петровичем и Давидом Львовичем в наших и зарубежных театрах.
Эдуард Кочергин с присущей ему жесткой справедливостью оценивал происходившее на «Таганке»: «Любимов стал к Давиду относиться пренебрежительно, по-хамски, я бы сказал. Он его с мадам этой новой, которая стала фактически директором театра, называл “выгородышем”, не художником, а “выгородышем”. Давид, видите ли, делал выгородки для великого, а не оформление. Опускали всячески Давида. Как только можно. Он не выдержал этого. Ему ничего не оставалось делать, как уйти. И в силу его данных, чисто человеческих он все внутри себя держал, он не мог выплеснуть. Если я мог побить режиссера или попугать как… Он этого не мог. И это, к сожалению его это губило где-то».
Приход Боровского во второй половине 1960-х годов в Театр на Таганке дал толчок, новый импульс режиссерскому дарованию Любимова, для которого Давид создавал новое сценическое пространство. Боровский на 30 лет стал его соавтором.
Любимов в силу опыта и понимания процессов, происходивших в театральном мире, сразу понял, какой мощи художник появился в его театре. Несомненным подтверждением этой мощи стали 20 спектаклей Боровского на «Таганке».
Да, до прихода Давида у Любимова был «Добрый человек из Сезуана», было несколько других постановок. Но все самое лучшее на «Таганке» произошло во времена Боровского. После его ухода там обнаружилась пустота.
А ведь – свобода! Говори что хочешь. Делай что хочешь. Если умеешь…
Но! Сказать политизированному театру (с постоянной, запрограммированной фигой в кармане), как оказалось, нечего.
Боровский же устал от постоянной бессмысленной и бесполезной политической борьбы Юрия Петровича со всеми, кто появлялся в зоне зоркой видимости Любимова, который вполне может войти в Книгу рекордов Гиннесса, как человек, писавший письма всем руководителям государства, начиная с Леонида Брежнева – Юрию Андропову, Константину Черненко, Михаилу Горбачеву, Борису Ельцину, Владимиру Путину… Устал Давид, несомненно, и от отсутствия серьезных творческих дел.
