Оказавшиеся бесполезными попытки Давида убедить Любимова в том, что власти предержащие только и могут, что обещать, да и то – через посредников. Услышанные слова-обещания убедили Боровского: Юрий Петрович, к власти относившийся на самом деле с большим почтением и страхом, с годами превратил театр в «маленький СССР». Сам стал тоталитарной властью. Он и прежде был диктатором (без проявлений диктаторских приемов не в состоянии работать ни один режиссер, но только единицам удается точно, по-провизорски, дозировать диктаторские воздействия на окружающих), а со временем, как показали события уже новейшего периода, превратился, к огромному для окружающих сожалению, в самодура, управляемого не только самим собой, но и женой, почувствовавшей себя в Театре на Таганке «владычицей морскою».
В Мадриде, где в 1988 году в дни приезда «Таганки» на театральный фестиваль, впервые после пятилетнего перерыва артисты повидались с Любимовым, все вечера напролет Юрий Петрович, его жена Каталин, в то время, по выражению Вениамина Смехова, «человеколюбивая», общались с ведущими актерами и Давидом Боровским в номере-люкс Николая Губенко, художественного руководителя на тот момент.
Беседы за столом. С вином и местными деликатесами. Разговаривали, перебивая друг друга. О том, что было, и о том, что будет.
В один из вечеров Давид, набравшись храбрости (можно только представить, каких усилий это стоило художнику, всегда старавшемуся избегать конфликтных, предполагающих споры ситуаций, если речь, конечно, не шла о производстве спектакля), вдруг («в мягкой, – по свидетельству Смехова, – форме, с улыбкой неловкости») сказал Юрию Петровичу о том, что он знает о постановке Любимовым в Италии оперы со своей сценографией, но знает также, что его – Боровского – фамилия на афише (а значит, но эти слова Давид не произнес, – в гонорарной ведомости) отсутствует.
«Ожидалось, – пишет Смехов, присутствовавший при этом событии (а это действительно было событием: Боровский при всех, пусть и деликатно, сделал намек на некую, если называть вещи своими именами, финансовую нечистоплотность Любимова. –
Тему сняли. И денег, по праву причитавшихся художнику, не вернули.
Давид знал к тому времени и другое: Юрий Петрович за годы эмиграции поставил по его сценографии не только оперу в Италии, о которой Боровский, переломив себя, и сообщил в Мадриде, – несколько опер и спектаклей на Западе без упоминания имени художника на афишах. Одних только “Преступлений и наказаний” было, по меньшей мере, шесть – в Европе и Америке (в частности, в 1984 году в Академическом театре в Вене и в театре «Арена дель Соле» в Болонье, а в 1987 году в вашингтонском театре «Арена Стейдж») – по декорациям, придуманным Боровским (режиссеру, наверное, присылали фотографии), и Давиду становилось известно об этом не от Любимова, а от своих друзей и из прессы. Только в 1986 году Юрий Петрович осуществил на Западе девять постановок – все почти на материале Боровского.
Любимов перед Боровским даже не извинился. Вроде бы по всем финансовым вопросам они были всегда вместе, а потом выяснилось, что, мягко говоря, не совсем вместе. Давид называл Любимова «советским непростым человеком».
«Друзья здесь встретились и обнялись / И разошлись – к своим ошибкам». Уистен Хью Оден не о Любимове и Боровском разумеется, но о ситуации, полностью применимой к взаимоотношениям между ними.
Отношения Боровского с Любимовым не всегда были простыми и ясными. Иногда они обострялись. И происходило это гораздо раньше 1990-х, когда постепенно стала выпукло проступать точка невозврата, что и привело к известному письму Боровского Любимову и к уходу Давида Львовича из Театра на Таганке.
Одна, на мой взгляд, из ключевых причин, приведших в итоге к разрыву, – попытка Любимова не подмять Боровского под себя («подмять» – неточное, наверное, слово), но все выстроить таким образом, чтобы Боровский был полностью от него, Любимова, зависим, превратить художника, грубо говоря, в свою «творческую собственность».
Если по отношению к кому-либо другому подобное намерение Любимова отпора не встречало, то на Боровского с его невероятным коэффициентом независимости – он, стоит напомнить, еще в юношеские годы «вышел из Египта»! – оно не действовало. Наоборот, сталкиваясь с такими попытками, он автоматически ощетинивался.
Летом 1982 года Любимов и Боровский поссорились в Будапеште. Юрий Петрович попытался надавить на Давида, но получил отпор. Спустя некоторое время они должны были лететь в Неаполь на переговоры о постановке оперы Мусоргского «Саламбо». Получив авиабилет, Давид продержал его у себя несколько дней и вернул. Сказал, что никуда не полетит и вообще – уходит из театра.
