«Любимова, – рассказывал Давид, – это взорвало. Он не терпел, когда осложнения в наших отношениях, а они иногда возникали, становились известными кому-то еще. Он вызвал меня на тяжелый разговор, доискивался действительной причины. Я бы должен был произнести “ужасные” слова, но не произнес. Он меня убеждал: мы, мол, подводим наших итальянских друзей. Полетели. В самолете сидели рядом и друг с другом не разговаривали».
В Неаполе отношения Любимова и Боровского несколько потеплели.
Правило линейности человеческого времени никто не отменял. Римма Кречетова считает, что «в любом соавторстве неизбежно возникает иерархия “по умолчанию”. Она незаметна со стороны. А для самих участников, поглощенных процессом творчества, до какого-то времени не имеет значения и потому – игнорируется. Но тем не менее в ней прячется “тайное напряжение”…»
С театроведом высокого уровня, наблюдавшим за всевозможными творческими «дуэтами» и «тандемами», скоротечными и длительными, пустыми и плодотворными, сложно не согласиться. Иерархия «по умолчанию» не проявляется в редчайших случаях.
Давид пытался объяснить Любимову, задумавшему постановку «Ревизской сказки», что не совладает с Гоголем. Юрий Петрович слушал и не слышал.
«Когда я был вольным художником, – рассказывал Боровский, – Любимов обычно спрашивал, что мне интереснее из его предложений. Когда я стал служить на “Таганке”, спрашивать перестал. Но ведь художник не может делать все. Есть фактура, которая близка, бывает и такая, что далека. Человек все-таки охотнее идет на то, что ему по природе свойственно. Тогда он чувствует себя полезнее. Гоголь мне очень нравится. Читать. И перечитывать тоже. А в театре я его практически не делал. Если не считать “Игроков” с Сергеем Юрским, но это не совсем Гоголь, а некая современная трансформация пьесы. Мне, собственно, и понравилась идея Юрского перенести “Игроков” в наш XX век. Вернее, в наше время. Возвращаясь к “Ревизской сказке”, должен сказать, что была еще одна причина, почему мы с Любимовым не нашли общий язык. Стал нарушаться уже привычный, оправдавший себя за многие годы совместной работы, принцип: наговаривать театральную затею. С первых шагов искать особый способ игры, а заодно и постановочную идею. Иначе говоря, форму, помогающую содержанию… Чаще всего спектакли на “Таганке” сочинялись по прозаическим произведениям. Или поэтическим. А компоновать текст значительно проще, если замысел будущего спектакля уже сочинен в пространстве сцены. Когда текст книги переводится для сцены самим писателем или драматургом, а вопросы, как его сыграть в театре, остаются безответными, как-то простительно. Но совсем странно, если композицию текста строит режиссер спектакля и, только когда заканчивает инсценировку, задает вопрос: а как это все устроить на сцене? В искусстве вопрос “как”, собственно, и является ключевым. И – увлекательным. С Гоголем так и случилось. Композицию текста Любимов с сыном изготовили, но “как” эту фантасмагорию перевести на сцену, было неизвестно. А художник оказался им плохим помощником. Оставалось заменить художника. Я предложил Кочергина. Он, как истинный питерец, знал и любил Гоголя. Юрий Петрович согласился. Я позвонил Эдику, он не отказался и все отлично придумал. Но Любимов считал, что я нарочито уклонился от работы…»
«Капель по темечку», разрыв приближавших, было немало. Одна из них привела Давида, к истории театра, его традициям относившегося бережно, в шоковое состояние. По просьбе Любимова он изготовил буклет к 35-летию театра – изящный и точный, как все, что выходило из рук Боровского. Каталин Любимова настояла, чтобы вместо этого буклета издали другой, с акцентом на Юрия Петровича и с изъятием из истории «Таганки» неугодных имен – неугодных, как это случалось в прежние времена, не горкому КПСС, а ей, случайно оказавшейся на орбите знаменитого театра.
И – изъяли. Исчезли, в частности, все режиссеры, ставившие на «Таганке» спектакли. Как и не было их.
Будто не было сорежиссеров многих таганских спектаклей – Петра Фоменко, Юрия Погребничко, Валерия Раевского, Ефима Кучера, Александра Вилькина, Вениамина Смехова, Бориса Глаголина, Михаила Левитина, поставившего «Господина Макинпотта». Будто не было в театре периода, связанного с Анатолием Эфросом…
«Ю. П., – записал в дневнике Давид, – полжизни страдающий от цензуры, цензурирует историю своего театра.
Надо бы восстановить – вклеить выброшенные им спектакли, то есть не столько спектакли – других режиссеров. Достать по одной фотографии и вклеить».
