На «Таганке» в первые годы никто из актеров не был «первым номером», даже Высоцкий. Иерархии званий не было и в помине. Как и иерархии возрастной. Без зависти, понятно, не обходилось – все же ведь актеры, – но начинали, по свидетельству Аллы Демидовой, все вровень. «Немного, – рассказывает она, – выделялись как исполнители главных ролей Зина Славина и Коля Губенко, но и они сегодня играли главные роли, а завтра выходили в эпизодах и массовых сценах».
Юрий Петрович декларировал в начальной стадии жизнедеятельности «Таганки»: «В этом театре не будет премьерства! Сегодня ты Гамлет, а завтра – третий стражник, сегодня главная героиня, а завтра ты в массовой сцене!»
Любимов тогда, по образному суждению Смехова, «могуче пропитывал воздух театра духом художественного братства».
Командность «Таганки» – одна из причин, быть может, и главная, привлекшая Боровского в этот театр. Работа с командой, в команде и на команду – это заложено в Давиде с детства, природой. Любовь Боровского к футболу, самой, пожалуй, сложной командной игре, не имеет к этому никакого отношения. В футбол были влюблены и неисправимые индивидуалисты, для которых любая попытка втянуть их в коллективную работу – сущее наказание.
Давид называл Любимова той, ранней таганковской поры «гением коллективного труда». У Боровского и в мыслях не было сказать – по случаю (мол, пришлось) или без оного, – что тот или иной «фокус» в спектакле, «аттракцион» придумал он и право на авторство придумки принадлежит только ему. «Нет, – говорил, – все придумали: это – театр…» Евгений Каменькович, в жизни которого Боровский сыграл колоссальную роль, рассказывал, что не раз мучил художника в эпоху «золотой “Таганки”» вопросом: «Кто? Кто придумал?» А поскольку окольными путями узнавал кто, то добавлял: «Это наверняка вы придумали!» Боровский неизменно отвечал: «Нет-нет. Это театр».
Когда в 1974 году Смехов показал Давиду свою статью «Записки на кулисах», предлагавшуюся артистом для журнала «Юность», Боровский, прочитав, потребовал, по свидетельству Вениамина, «убрать строки об им придуманных гениальных образах-конструкциях (грузовик в “Зорях…”, маятник в “Часе пик”, занавес в “Гамлете”…). «Но ведь это ты сочинил?» – «Какая разница?!» – с сердцем воскликнул художник».
Боровского провоцировали на негативные высказывания о Любимове. Нет, никогда он не позволял себе сделать это. «Мне кажется, – говорил Давид, – важнее помнить лучшие времена». Он понимал значение Юрия Петровича для театра. И всегда считал, что они – соавторы. Их соавторство – многолетнее счастье Театра на Таганке. Способность понимать друг друга и взаимное доверие – основные двигатели этого творческого союза.
В этом и разница между ними. Существенная. У Боровского – не важно, кто придумал: мы придумали, артель, все вместе. У Любимова – придумал он. По возвращении Любимова в его терминологии на постоянной основе появилось выражение «авторский театр». Артельного подхода к постановкам словно и не было. А ведь не кто иной, как Боровский, называл Любимова «гением коллективного труда». И «Таганка» на самом деле в лучшие свои годы была не авторским, а соавторским, артельным, командным, ансамблевым театром, в котором все вместе со всеми учились творить. И Любимов – тоже. Давид соглашался с утверждением Юрия Петровича о том, что его – Любимова – театр «авторский», но уточнял при этом, обращая внимание на принципиально важный момент: «Театр всегда “авторский”, но только в том смысле, что это – союз авторов. И автора текста, и автора музыки, и артиста, и автора мизансцен».
Убеждение Боровского крепкое: «Художник и режиссер должны работать вместе и понимать друг друга. В идеальном случае их совместные идеи так сплетены, что непонятно, собственно: кто чьи интересы отстаивает».
Боровский не лукавил (лукавство, как действо, как чувство, вообще не имело к нему никакого отношения), когда говорил о приоритете артельности в театральной работе. Счастьем для него, для человека, возвращавшегося из театра поздно вечером и думающего только о том, что скорее бы наступило утро и – снова в театр, было постоянное увлекательное «фехтование» предложениями, вариантами, когда режиссер (одно из любимых выражений Льва Додина) – «в порядке бреда» – выкладывает на «стол обсуждения» идеи, имеющие отношение к сценографии, а художник – идеи режиссерские. А потом – меняются местами, возвращаясь к своей изначальной ипостаси.
Мелочь, возможно, но если в «Убегающем пространстве» Боровским о Любимове рассказано – с теплотой (нельзя не отметить) – очень много, то в любимовском «Трепаче…» о Давиде – два-три мимолетных упоминания. В 646-страничном «кирпиче» «Личного дела Таганки», фактической истории театра, изданной при участии Юрия Петровича, о Боровском практически только формальные упоминания при перечислении создателей спектаклей или же – в сносках.
